Но в тот момент в её лице мелькнуло нечто такое, чему Елена так и не сумела подобрать точного определения.
Андрей поднялся, сдвинул стул, подошёл к жене и осторожно взял её под локоть. Ладонь у него была тёплая, широкая, уверенная.
— Конечно, мам, — произнёс он тихо. — Отдыхай. Ты права, тебе сейчас нужен покой. Только, пожалуйста, больше не распоряжайся чужими квартирами. Договорились? Ещё раз с юбилеем. Пойдём, Елена. Нам завтра рано вставать на работу.
— Завтра же воскресенье, — едва слышно напомнила она.
— Ну и пусть, — так же шёпотом ответил Андрей. — Что-нибудь придумаем.
В коридоре им пришлось осторожно обогнуть четыре картонные коробки, выстроенные вдоль стены, будто строительные блоки. Елена накинула плащ, взяла сумку. Андрей снял с крючка куртку. У зеркала он на секунду задержался, поправляя воротник, и Елена увидела его отражение. Лицо было измученное, словно за один этот вечер он постарел сразу на несколько лет. Но при этом — спокойное. Таким она давно его не видела.
Из комнаты уже раздавался недовольный, нарочно громкий голос Юлии. Она требовала, чтобы свекровь выделила им хотя бы нижнюю полку в шкафу и место возле трельяжа, потому что косметики у неё много и ставить её куда-то надо. Марина Павловна отвечала приглушённо, невнятно, будто на одной ноте. Затем где-то хлопнула дверь, следом звякнула посуда.
Елена тихо прикрыла за собой входную дверь.
На улице было сыро и прохладно. Лампа над подъездом мерцала, словно тоже выбилась из сил за этот бесконечный вечер. Они вышли во двор, остановились возле лавочки, на которой, по словам Марины Павловны, совсем недавно должны были ночевать Денис с Юлией. И вдруг оба одновременно, будто по неслышной команде, посмотрели друг на друга.
Елена ощутила, как внутри у неё что-то медленно разжимается. Сначала отпустило плечи. Потом колени. Потом всё тело сразу.
— Ну что, — сказал Андрей. — Пойдём к машине.
— Пойдём.
Они сели в салон, но мотор он заводить не стал. Положил ладони на руль, немного помолчал, а потом спросил негромко, почти бесцветно:
— Когда ты всё успела?
— Что именно?
— Всё. Сдать квартиру, отвезти деньги в банк, забрать у мамы ключ прямо из-под носа. Я же только вчера утром с тобой говорил, ты ни словом не обмолвилась.
— Так вчера утром ещё ничего и не было, Андрей. Мне позвонили около шести вечера, а ты был в цеху. В семь я тебе написала, но ты же телефон оставляешь в шкафчике. Я пыталась дозвониться, правда. Не получилось.
— А утром?
— Утром ты спал. Пришёл никакой, серый, как мешок с мукой, рухнул и даже не шевельнулся. Я вошла, посмотрела на тебя и поняла: будить тебя в таком состоянии — это почти преступление. Решила, что вечером всё расскажу. Я бы рассказала, честное слово. Просто не думала, что они объявятся раньше.
Андрей коротко усмехнулся и покачал головой.
— Знаешь, что смешнее всего? Я последние полгода постоянно крутил в голове, как мы потянем ипотеку, если жильцы снова съедут. Ночами считал. На работе отвлечься не мог. А ты взяла и за какие-то три часа решила половину проблемы.
— Не решила, Андрей. Только облегчила. Нам ещё платить и платить.
— Всё равно.
Он повернулся к ней и посмотрел так внимательно и долго, что Елене стало неловко.
— Что? — спросила она.
— Ничего. Просто сегодня я чувствовал себя последним трусом. Сидел, мял салфетку, как провинившийся школьник. Ты одна держала удар. А когда ты достала ключ, я чуть не расхохотался прямо за столом. Видела бы ты мамины глаза. Как у кошки, которую внезапно позвали по имени.
— Видела, — Елена невольно улыбнулась. — Я всё видела.
— Прости, что не вступился раньше.
— Ты вступился, Андрей. Просто позже, чем мне хотелось бы.
Некоторое время они сидели молча. По лобовому стеклу скатилась первая капля, за ней вторая. Дождь начинался неторопливо, лениво, будто сам ещё не решил, стоит ли ему сегодня идти всерьёз.
— Знаешь, о чём я сейчас думаю? — произнёс Андрей. — Мама ведь потом всем это перескажет. Сначала тёте Валентине позвонит, потом тёте Галине, потом соседкам. Скажет, что мы опозорили её на юбилее. Что ты сменила замки. Что всё заранее подстроила.
— Знаю.
— И тебя будут считать змеёй.
— Я уже привыкла. — Елена слегка пожала плечами. — Меня и раньше такой считали. Невестка, которая увела сына из семьи, — это же вечная пластинка. У каждой свекрови где-то в голове лежит. Достаёт и включает, когда удобно.
— Тебе не больно от этого?
— Больно, — честно ответила она. — Но знаешь, что странно? Сегодня не так больно, как было вчера. Раньше после каждого такого разговора я неделю не могла успокоиться. Всё думала: вдруг я не права, вдруг надо было мягче, надо было уступить, промолчать. А сегодня сижу — и ничего. Только усталость. И пустота, будто после большой стирки.
— Это хорошо?
— Не знаю, Андрей. Это просто есть.
Он кивнул, и они ещё немного слушали, как капли всё чаще ударяют по крыше машины.
— А Денис, — вдруг сказал Андрей. — Он ведь не из злости, Елена. Он просто привык, что за него всегда кто-то решает. Сначала мама. Потом Юлия. Сам он, по-моему, ни разу в жизни ничего толком не решил.
— Я знаю. Поэтому мне его и жалко.
— Жалко, но ключ ты отдавать не собиралась.
— Ключ я не отдам. А жалеть мне его никто не запрещает. Одно другому не мешает.
— Резину он мне всё равно не вернёт, — вздохнул Андрей. — Скорее зима закончится, чем он вспомнит.
— Шестнадцать тысяч гривен всё-таки.
— Да я уже давно на них рукой махнул. Мне не денег жалко. Мне жалко, что я тогда нормально не спросил, когда он вернёт. Назвал бы день, число. А я постеснялся. Представляешь, своё попросить постеснялся.
— Представляю, — Елена улыбнулась. — У вас это, похоже, семейная особенность. Одни стесняются попросить своё, другие совершенно не стесняются просить чужое. В итоге баланс как-то сам собой сохраняется.
Андрей негромко рассмеялся, и от этого смеха в салоне сразу стало теплее.
Он завёл двигатель. Дворники впервые скользнули по мокрому стеклу.
— Поехали домой. Я тебе чай сделаю. С мятой.
— С мятой, — согласилась она.
И они поехали.
Всю дорогу Елена смотрела на размытые дождём огни за окном и думала о том, что сейчас, в эту самую минуту, на втором этаже Марина Павловна, наверное, сидит на диване среди тарелок, недоеденных салатов и остывших закусок, а рядом уже шуршит вещами и обустраивается Юлия. И, возможно, свекровь смотрит на четыре коробки в прихожей, на розовый рукав, торчащий из баула, на расстёгнутую молнию. И думает.
О чём именно она думает, Елена не знала. И не была уверена, что вообще хочет знать.
Прошло полтора месяца.
Ноябрь выдался промозглым, серым, со слякотью и мелким снегом, который исчезал ещё до того, как успевал лечь на землю. По утрам Елена заваривала Андрею крепкий чай с лимоном, провожала его на смену, а потом подолгу сидела на кухне и смотрела в окно.
В двухкомнатной квартире всё шло спокойно. Константин жил там так, будто всегда был её хозяином. Первого числа он без напоминаний прислал показания счётчиков, второго отправил короткое сообщение: «Всё в порядке, спасибо». А в середине месяца сам починил кран, который слегка подтекал и о котором они говорили ещё при первом осмотре.
Однажды Елена заехала передать ему квитанции и застала его на кухне. Он стоял у плиты и жарил картошку на сковородке. На подоконнике у него устроился горшок с каким-то зелёным, мясистым кустиком.
— Что это у вас за растение? — спросила Елена.
— Алоэ. С собой привёз. Всегда его таскаю. Жена говорила, что мне без него никак нельзя.
— У вас есть жена?
— Была, — спокойно ответил Константин. — Уже шесть лет как нет. Дочь есть, она в Полтаве.
Елена не стала задавать лишних вопросов. Они ещё немного поговорили об отоплении и о соседях сверху, которые иногда шумели вечерами. Уходила она с ощущением, будто наконец поставила точку в деле, которое слишком долго тянулось и никак не хотело завершаться.
Ипотека теперь уменьшалась ровно и приятно, как уменьшается куча мокрого белья, когда его без спешки развешиваешь одно за другим. После того юбилейного застолья Андрей дал себе слово больше не обсуждать с матерью семейные покупки. Он по-прежнему ездил к ней по воскресеньям, привозил продукты, чинил то розетку, то кран. Но о планах на будущее, о машине, о возможной даче, о которой они с Еленой давно мечтали, не говорил ни слова. Марина Павловна спрашивала — он отвечал коротко: «Пока думаем». И тут же переводил разговор на другое.
Что касается Дениса с Юлией, то в тот вечер им действительно пришлось остаться у Марины Павловны. Деваться с коробками было некуда. Новую квартиру срочно они снять не могли, а в прежнюю их уже не пускали: хозяйка, как выяснилось после юбилея, ещё накануне сдала её другим людям. Так что Марина Павловна, как говорится, получила ровно то, о чём сама просила.
Правда, её гостеприимства хватило всего на четыре дня.
Об этом Елена узнала не от свекрови, а от тёти Валентины. Та позвонила в среду вечером, начала с осторожных расспросов о здоровье, а закончила обстоятельным докладом обо всём, что произошло. На пятый день Марина Павловна разругалась с молодыми окончательно. Денис до двух ночи смотрел футбол на ноутбуке, так что стены дрожали от его криков. Юлия заставила своими баночками всю полку в ванной и вытеснила оттуда даже любимые кремы хозяйки. А главное — она без спроса доела праздничную нарезку, ту самую, которую Марина Павловна берегла на следующие выходные для гостей.
К субботе именинница со скандалом выставила все четыре коробки за порог. Следом отправились баулы. Соседка по лестничной площадке потом рассказывала, что Юлия стояла у двери и кричала на весь подъезд, будто вся эта семья ненормальная, а Денис сидел на коробках и молча смотрел в потолок.
Но виноватой перед роднёй Марина Павловна всё равно назначила Елену.
— Если бы не она, — жаловалась свекровь по телефону каждой родственнице, до которой сумела дозвониться, — я бы этих нервов не получила. Она же сдала квартиру чужому человеку, даже не посоветовалась! А мне теперь переживай. Я ведь не железная. У меня давление, сердце. А Денис что? Денис мягкий мальчик, ему просто чуть-чуть помочь надо было.
Елена слушала пересказы этих разговоров и сама себе удивлялась. Раньше подобное наверняка довело бы её до слёз. А теперь она только приподнимала брови и говорила: «Ну надо же», — как говорят, когда слышат о погоде в далёком городе.
И всё же внутри у неё был ещё один голос. Негромкий, ночной. Он появлялся тогда, когда Андрей засыпал и его дыхание становилось ровным. Елена лежала в темноте с открытыми глазами и спрашивала потолок: правильно ли она поступила? Нельзя ли было иначе? Обязательно ли надо было вот так, при всех? Может, лучше было поговорить мягко, наедине, без этого ключа на ладони?
Она вспоминала лицо Марины Павловны в тот миг, когда Юлия предложила въехать к ней. Растерянное, испуганное, почти детское. И сердце у Елены сжималось. Всё-таки пожилая женщина. Одна. Оба сына её раздражают, но оба ей нужны. Что с неё взять?
Но потом она вспоминала четыре коробки у стены и розовый рукав, торчавший из баула. И сердце снова успокаивалось.
Иногда ей вспоминалась бабушка. Та самая, чьи деньги, отложенные когда-то буквально по гривне на накопительный счёт, стали первым взносом за эту квартиру. Бабушка была женщиной немногословной, в чужие дела не вмешивалась. Но однажды, очень давно, когда Елена ещё училась в школе, сказала ей за мытьём посуды одну фразу:
«Добрая ты, Леночка, добрая. Только доброта без хребта быстро в тряпку превращается».
Тогда Елена обиделась и промолчала. А теперь, глядя ночами в темноту, думала, что бабушка, пожалуй, не стала бы осуждать её за тот вечер.
В первое воскресенье декабря, около одиннадцати утра, у них дома зазвонил телефон. Андрей в это время стоял на табуретке и менял лампочку в коридоре. Елена сняла трубку, выслушала, сказала: «Хорошо, передам», — и положила.
— Кто звонил? — спросил Андрей сверху.
— Твоя мама.
Он замер с лампочкой в руке.
— И что?
— Просит, чтобы мы сегодня приехали. На обед. Говорит, испекла пирог с капустой. Хочет поговорить.
— О чём?
— Не сказала. Только сказала, что разговор серьёзный и по телефону его не решить. — Елена подошла ближе и взялась за табуретку, придерживая. — Слезай. Упадёшь ещё.
Андрей спустился, вытер ладони о домашние брюки, тяжело вздохнул и сел на край пуфика у зеркала. Несколько секунд они молчали.
— Она про Дениса что-нибудь говорила?
— Ни слова.
— А про тебя?
— Тоже ничего. Голос спокойный. Будто вообще ничего не случилось.
Андрей провёл ладонями по лицу.
— Знаешь, Елена, я уже не понимаю, чего от неё ждать. То ли она действительно хочет помириться. То ли придумала очередной план.
— А сам ты как чувствуешь?
— Я думаю, — он поднял на неё глаза, и в них одновременно были усталость и ирония, — что пирог с капустой мама печёт только в двух случаях. Когда ей что-то нужно. Или когда ей очень одиноко. И мы с тобой, к сожалению, плохо умеем отличать первое от второго.
— Поедем? — спросила Елена.
— Поедем. Всё-таки мать.
— А если снова начнётся про коробки?
— Тогда, — Андрей поднялся, потянулся за курткой и вдруг подмигнул ей так неожиданно, что это совсем не вязалось с его серьёзным лицом, и Елена рассмеялась, — тогда я возьму с собой старый ключ от шкатулки. Пусть знает, что у меня тоже есть кое-что про запас.
— Андрей, это был не ключ от шкатулки. Это был ключ от двери, который ты выбросил.
— Значит, сделаю новый. Из картона вырежу и раскрашу.
Елена взяла сумку, проверила телефон, перчатки, платок. Уже у самой двери она задержалась и оглянулась на полутёмный коридор, на лампочку, которую Андрей так и не вкрутил до конца.
— Знаешь, чего я больше всего боюсь? — тихо сказала она.
— Чего?
— Что она встретит нас сегодня с улыбкой. Накроет стол, нальёт чаю, будет ласково спрашивать о здоровье, о работе. А потом, в самом конце, когда мы уже расслабимся, скажет что-нибудь вроде: «Вот видите, как хорошо, когда все дружно». И я не пойму, радоваться мне или насторожиться.
Андрей молчал, натягивая куртку.
— А если не скажет? — спросил он наконец.
— Тогда я растеряюсь ещё больше.
Он открыл дверь. С лестничной площадки потянуло холодом и запахом чужого борща.
— Пойдём, Елена. На месте разберёмся.
— Разберёмся, — повторила она, закрывая замок на два оборота. — Только сначала ответь мне на один вопрос, Андрей.
— На какой?
— Если она опять попросит, ты снова скажешь нет? Или на этот раз промолчишь?
Он не ответил сразу. Спустился на один пролёт, остановился и посмотрел на неё снизу вверх. Лицо у него было таким, какое бывает у человека, которого спросили о том, на что он сам ещё не нашёл ответа.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Честно, не знаю. А ты как думаешь?