— Права, говоришь! — воскликнула свекровь, проходя по комнате с возмущённым видом. — А мы кто вам? Посторонние? Мы к вам как к родным приходим, а ты нас даже за стол по-человечески не усадишь!
Ганна стояла неподвижно, сжав руки в кулаки. Внутри всё бурлило. Она заметила, как Данил застыл на пороге кухни и молча наблюдал за происходящим. Он не вмешивался — и это ранило сильнее всего.
— Кормить нас объедками — это нормально? А сама премию прячешь! — выкрикнула Оксанка, вцепившись в край стола.
Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Ганна почувствовала, как лицо заливает жар. Руки дрожали так сильно, что она спрятала их за спину. Всё накопленное за последние месяцы — усталость, раздражение, обида — готово было вырваться наружу.
— Знаете что? — Ганна сделала шаг вперёд; голос её прозвучал громче и твёрже, чем она ожидала от себя. — Да, я готовлю просто. И буду продолжать так делать. Потому что устала кормить двоих взрослых людей, которые уверены: я им что-то должна!
Оксанка побледнела. Её рот приоткрылся для ответа, но Ганна не дала ей вставить ни слова:
— Вы приходите каждый день! Каждый! Садитесь за стол, едите и уходите. И ни разу не спросили: удобно ли мне это? Ни разу не принесли продуктов или предложили помощь! Вы просто решили: я обязана вас кормить!
— Мы же семья… — начала было свекровь.
— Семья поддерживает друг друга! А не садится кому-то на шею!
В комнате воцарилась гнетущая тишина. Оксанка стояла с открытым ртом и бессильно хлопала глазами. Данил наконец пошевелился, но Ганна резко повернулась к нему:
— И ты молчишь… Всегда молчишь! Я одна со всем справляюсь, а ты будто ничего не замечаешь!
Муж отвёл взгляд вниз. В квартире стало душно и тесно от напряжения. Ганна повернулась снова к свекрови:
— Больше без приглашения не приходите. Я больше так не могу.
Оксанка схватила сумку с дивана; её лицо пылало от негодования. Что-то бормоча себе под нос, она направилась к выходу.
Дверь захлопнулась с такой силой, что стекла задрожали в рамах. Ганна осталась стоять посреди комнаты тяжело дыша; руки всё ещё подрагивали от напряжения… Но внутри появилось странное ощущение облегчения — словно сбросила с плеч непосильную ношу.
Данил молча прошёл на кухню; вскоре послышался звук воды из-под крана и звон стакана о раковину… Потом снова наступила тишина.
Ганна подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу. На улице мерцали фонари; где-то вдали лаяла собака… Привычный вечерний пейзаж за окном никак не отражал того урагана чувств внутри неё.
Она долго стояла у окна в попытке прийти в себя: прокручивала в голове сказанное Оксанкой и свои собственные слова… Лицо Данила всплывало перед глазами снова и снова… Нет, она не сожалела о том разговоре — только о том, что слишком долго молчала до этого дня.
Когда Ганна вернулась на кухню, Данил сидел за столом и смотрел в пустую чашку перед собой. Его лицо выражало усталость и какую-то внутреннюю борьбу… Она села напротив него без слов: ждала разговора… возможно осуждения или попыток оправдать мать… может быть даже новой вспышки конфликта…
Но он молчал долго… так долго, что Ганна уже собиралась первой нарушить тишину.
— Я завтра к ним съезжу… — наконец произнёс он негромко.
Ганна лишь кивнула: слов у неё больше не находилось.
Весь следующий день прошёл для неё под гнётом тревожного ожидания. С работы она вернулась раньше обычного; дома было пусто — Данил ещё не пришёл…
Она приготовила скромный ужин: накрыла стол… И осталась ждать его возвращения домой…