Свекровь «умирает» аккурат в тот момент, когда молния на чемодане уже застёгнута, а такси почти подъехало к дому. Александра давно научилась отличать настоящую тревогу от тщательно разыгранного спектакля. Богдан — почти научился. Почти.
— Богдан, ты понимаешь, если сейчас всё снова сорвётся, я просто не знаю, как мне потом существовать в этой бухгалтерии, где отпуск — как поход за хлебом.
— Александра, давай без трагедий. Я и так на грани.
Александра говорит негромко, но её голос такой выразительный, что даже чайник будто замирает от уважения. Богдан нервно расхаживает по комнате с паспортами в руках — словно держит документы на квартиру: те самые, которые терять нельзя ни при каких обстоятельствах.
У двери стоят два чемодана. Один — аккуратный и собранный Александрой. Второй — Богдана: тот самый, который закрывается исключительно с помощью колена и молитвы.
— Ты распечатал багажный талон?
— Да распечатал я его! Всё по инструкции!
— По какой инструкции, Богдан? Мы не у тебя на работе.
— В жизни тоже должен быть порядок, Александра. Без порядка начинается балаган.
Александра не возражает. Она знает: балаган всё равно начнётся — только в другой квартире.
С Тамарой этот номер отработан до автоматизма.
Стоит им собраться куда-то вдвоём — неважно куда: к сестре Александры, в санаторий по путёвке или просто выехать на пару дней в другой город — у Тамары включается особый режим тревоги. Она звонит Богдану так, будто он не сын ей родной, а единственная кнопка управления её жизнью.
— Сынок… мне нехорошо…
— Мама? Что случилось?
— Сердце как-то не так бьётся…
— Где ты сейчас?
— Дома…
Богдан тут же меняется в голосе: становится мягким и осторожным — словно рядом с трубкой сидит строгая комиссия по этике общения с родителями.
— Александра… я буквально на минутку…
— Минутку куда?
— К маме… ну мало ли что…
Александра обычно делает вид, что это нормально. Иногда даже улыбается. Это её личная дисциплина: сохранять спокойствие там, где другая бы уже хлопнула дверью и ушла навсегда.
Первый раз они действительно едут к ней вместе. Второй раз тоже терпят. На третий Богдан уже мчится один — раздражённый собой, злой на Александру и вообще на весь этот мир несправедливых ожиданий от сына «успеть всё и сразу».
А потом наступает тот случай: отпуск срывается настолько эффектно и дорогостоящим образом, что Александре даже злиться не удаётся — она просто смотрит на экран телефона и не верит цифрам.
— Смотри сюда… — говорит она Богдану. — Тут написано «удержание».
— Да я вижу…
— Это наш отпуск… Он уже удержан…
Богдан сидит тогда на краю дивана с видом человека, которого поймали за детской шалостью и наказали по-взрослому. Пытается шутить:
— Ну… значит такова судьба…
Александра отвечает спокойно:
— У нас судьба возвратов не делает… У нас она без права обмена…
В этот раз они копят особенно долго.
Александра складывает деньги то в конверт под бельё, то в банковское приложение; потом снова возвращается к конверту — потому что из приложения средства слишком легко утекают на «ну давай возьмём получше – мы же заслужили». Раз в неделю Богдан философски заявляет о том, что надо жить здесь и сейчас… а через пару минут просит проверить стоимость билетов ещё раз.
— Подорожали… — сухо сообщает Александра. — Как всё остальное вокруг…
— Тогда берём немедленно!
— Берём немедленно… — повторяет она тоном приговора…
Они приобретают билеты заранее. Оплачивают гостиницу наперёд. Выбирают места у окна или прохода (Богдан терпеть не может сидеть посередине – «всё это колено о колено»). Для себя Александра оставляет маленькую радость: неделю без мытья посуды и чужих советов из соседней комнаты.
В это время Богдан ежедневно звонит матери. Александра молчит – лишь замечает про себя: он снова говорит с Тамарой тем голосом восьмилетнего мальчика:
— Мамочка… ты точно нормально себя чувствуешь?
— Да вроде бы нормально… Только давление скачет…
— Таблетки пьёшь?
— Пью…
— Ты одна дома?
— Одна… Мне как-то одной тяжело…
И вот эта последняя фраза звучит для Александры вовсе не как просьба о помощи – скорее как наживка для крючка…
Наступает день вылета.
С самого утра у Александры ощущение тревоги – будто кто-то вот-вот позвонит и испортит праздник заранее подготовленным поводом для отмены всего хорошего. Это чувство давно поселилось рядом с ней – назойливый внутренний сигнал без кнопки отключения.
Богдан мечется по квартире: проверяет паспорта трижды подряд; зарядки; распечатки бронировок; любимая его фраза последних лет звучит привычно:
«Чтобы потом не бегать».
Александра замечает:
― Ты уже бегаешь прямо сейчас…
― Это другое! Это подготовка!
Ровно в девять утра звонок от Тамары прерывает утреннюю суету. Богдан хватает телефон мгновенно – будто ждал именно этого вызова:
― Сынок…
― Мама? Привет!
― Мне плохо…
― Что значит плохо?!
― Совсем плохо… Даже подняться сил нет…
Лицо Богдана меняется мгновенно: он смотрит сперва на чемоданы у двери… затем бросает взгляд на часы… потом замирает перед пустотой – там уже выстраивается знакомая последовательность событий: «поеду к маме», «переносим рейс», «теряем деньги», «Александра молчит».
― Мамочка… вызываю тебе скорую помощь!
― Не надо мне никаких чужих людей! Я их боюсь! Лучше приезжай сам…
Тогда Александра спокойно берёт у него телефон из рук – без резких движений или словесных всплесков; так забирают нож со стола у ребёнка ради его же безопасности:
― Здравствуйте вам, Тамара… это говорит Александра…
― Ой… это ты?..
― Да я… Скажите пожалуйста – вы сейчас одна?..
― Одна… И мне очень нехорошо…
Поняла.