И тут же мысленно приказала себе не повторять эту цифру, не вцепляться в неё, словно от точного счёта могло стать хоть немного легче.
За окном, где-то во дворе, кто-то резко вытряхнул половик. Глухой, пыльный хлопок прозвучал до обидного буднично. Снаружи жизнь шла как шла, ничего не сдвинулось, не остановилось. Только в этой квартире всё вдруг оказалось переставленным на чужие, непривычные места.
Тамара вышла из комнаты раньше всех. На кухне опустилась на стул, положила ладони на клеёнку и долго смотрела на кружку, в которой оставался остывающий чай. На краю виднелся бледный след от губ. Сама чашка ещё хранила тепло, но почему-то только с одной стороны.
Андрей сел напротив.
Несколько минут между ними не было ни слова.
— Что с ним? — наконец спросила она.
— После больницы сказали одного не оставлять, — ответил Андрей. — Сильная слабость, сердце шалит, давление скачет. Ему нужен присмотр.
Слово «больница» он произнёс просто, без смягчений. И, наверное, так было честнее. Тамара и без объяснений будто почувствовала этот въедливый стерильный запах, который потом долго держится не только на одежде, но и внутри головы.
— У него совсем никого нет? Родни?
— Нет никого, кто бы взял на себя.
— А ты, значит, взял.
— Взял.
Она медленно кивнула, словно пробовала это короткое слово на вкус и никак не могла понять, горькое оно или нет.
— Марина была не против?
— Это не только моё решение, — спокойно сказал Андрей. — Она сама первой сказала, что бросать его так нельзя.
Вот этого Тамара не ожидала. Ей почему-то хотелось верить, что всё устроил один Андрей — из внезапного порыва долга, из жалости, из упрямой сыновней правильности, — а остальные в доме просто вынуждены терпеть. Но если Марина согласилась, если Виктора приняли сюда не после крика и нажима, а после разговора, значит, в этой семье действительно действовали другие законы. Не те, где прав тот, кто громче и больнее ударит словом.
— А мне ты, выходит, сказать побоялся.
— Да.
Он ответил сразу, без паузы.
Тамара подняла глаза.
— Спасибо.
— Мам…
— Нет, правда, спасибо. Удобно придумали. Отец лежит у вас дома, а мать лучше держать подальше, чтобы она, не дай бог, не испортила вашу доброту.
Андрей откинулся на спинку стула и на миг прикрыл глаза. Когда снова посмотрел на неё, в его лице не было ни злости, ни желания оправдываться. Только усталость, глубокая и давняя.
— Ты опять слышишь только себя.
Такого от него она ещё никогда не слышала.
На кухне стало настолько тихо, что из комнаты донёсся еле различимый звук: Виктор осторожно поставил стакан на тумбочку.
— Продолжай, — сказала Тамара. — Раз уж начал.
Андрей опустил взгляд на свою правую руку и провёл большим пальцем по старому шраму.
— Я не хотел, чтобы ты вошла, увидела его, и всё снова пошло по тому же кругу. Как тогда.
— Как тогда?
— Когда мне было двенадцать, а вы целую неделю общались друг с другом через меня.
Тамара вздрогнула, будто сиденье под ней внезапно стало ледяным.
— Это совсем другое.
— Для тебя — может быть. А для меня нет. Для меня очень похоже.
Он говорил ровно, без нажима, без обвинительного тона. И именно это резало сильнее всего.
— Я помню, как ты собирала его вещи в пакеты и выставляла к двери. Помню, как он приходил за рубашками, а ты сидела на кухне и не выходила. Помню, как ты просила меня: «Передай отцу, чтобы без предупреждения больше не появлялся». А потом он говорил мне почти то же самое про тебя. Вы оба всё время ставили меня между собой и называли это порядком.
Тамара опустила взгляд.
Клеёнка на столе была новая, с мелким серым узором. Она бы такую никогда не купила. Слишком тихая, слишком незаметная.
— Он ушёл сам, — произнесла она почти шёпотом.
— Я помню.
— Он нас оставил.
— И это тоже помню.
— Тогда почему ты…
Она не закончила.
Почему ты забрал его к себе. Почему не подумал сначала обо мне. Почему его беспомощность вдруг оказалась важнее моей обиды. Почему именно сейчас тебе понадобилось стать лучше нас обоих.
Андрей понял и это. Как будто услышал всё, что она не произнесла.
— Потому что он остался один, — сказал он. — И потому что я больше не хочу жить так, будто помочь одному — значит предать другого.
После этих слов внутри у Тамары ничего не взорвалось и не перевернулось. Просто что-то тяжело осело. Тихо, глухо. Как мука оседает на дно миски, если перестать её размешивать.
Из коридора донёсся короткий детский смех. Наверное, на лестнице Марина что-то сказала Софии. Обычный живой звук. И вдруг Тамара с болезненной ясностью поняла, что на самом деле защищал Андрей. Не Виктора. Не свою тайну. Он защищал дом. Тишину в нём. Воздух. Право своей дочери не слышать того, что когда-то приходилось слушать ему.
Она медленно провела ладонью по клеёнке.
— Он сам тебя просил?
— Нет.
— Позвонил?
— Нет. Соседка позвонила.
— А сюда он хотел?
Андрей коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого.
— Не особенно. Говорил, что сам справится.
Из комнаты донёсся слабый голос Виктора:
— Я и сейчас так считаю.
Тамара вздрогнула не от самих слов, а от этой интонации. Всё тот же человек. Даже ослабев, даже лежа под пледом, он умудрялся оставить последнее слово за собой.
Она поднялась, подошла к дверному проёму и остановилась на пороге, не решаясь войти.
Виктор смотрел в окно. На коленях у него лежал клетчатый плед. Тот самый мягкий ворс, которого она коснулась, когда вошла, будто до сих пор оставался у неё на пальцах.
— Справился бы, если бы мог, — сказала она.
Он повернул к ней голову.
— Не хотел никому мешать.
— Поздно вспомнил.
— Тамара…
— Не называй меня так.
Он сразу кивнул. Не стал спорить. Не попытался настоять.
И в этом неожиданном послушании старости было больше, чем в его впалых щеках и худых плечах.
Андрей молчал. Он стоял чуть в стороне и не вмешивался.
— Ты мог сказать мне, — произнесла Тамара, даже не обернувшись к сыну.
— Мог, — ответил он. — Только ты тогда пришла бы не помогать, а выяснять отношения.
И снова попал точно.
Она хотела возразить, но слова не нашлись. Потому что именно за этим она и приехала. С кастрюлей, с котлетами, с заранее приготовленными подозрениями. Не спросить. Не услышать. А увидеть подтверждение собственной версии и окончательно в ней укрепиться.