Богдан восседал на моей кухне, облачённый лишь в семейные трусы в горошек, и доедал последний кусочек выдержанного пармезана — того самого, что я прятала за банками с соленьями в дальнем углу холодильника, надеясь сохранить его для салата к приезду мужа.
Он жевал неторопливо, смакуя каждый кусок и издавая довольные звуки, будто был помещиком, обозревающим свои угодья через окно.
Крошки осыпались на его загорелую грудь с густой растительностью, цеплялись за редкие седые волоски и оседали на безупречно выглаженной льняной скатерти. Скрежет его челюстей по твердому сыру звучал для меня громче любого строительного инструмента.
— Оксанка, — пробормотал он не оборачиваясь и даже не попытавшись прикрыться. — А колбаски сырокопченой больше нет? Мы с Зоряной привыкли основательно завтракать. Организм требует белка с утра пораньше — сам понимаешь.
Я стояла в проеме двери, крепко сжимая кухонное полотенце. Внутри поднималась душная волна раздражения, но я привычно загнала её обратно. Это была даже не злость — скорее гнетущее ощущение того, что уважение ко мне исчезло вместе с личным пространством, которое теперь сократилось до размеров придверного коврика.
— Этот сыр предназначался для салата, Богдан… — мой голос прозвучал глухо и ровно. — Он стоит полторы тысячи гривен за килограмм.
— Да брось ты, Оксанка! Не будь такой прижимистой! — отмахнулся он весело, отправляя в рот последний ломтик и облизывая жирные пальцы. — Купишь ещё! Ты ж у нас дама при должности: сидишь себе в офисе да бумажки перебираешь. А нам с тёткой пенсию экономить надо. Сейчас зубы лечить — удовольствие не из дешёвых. Сама же знаешь!
Из ванной донёсся шум воды — такой мощный, будто там бушевал водопад Виктория. Зоряна, родная сестра отца моего мужа Арсена, уже почти час предавалась «утреннему омовению». Счётчик воды вращался так быстро, что казалось: вот-вот сорвётся с места и взлетит к потолку. В квартире стояла влажная духота тропиков вперемешку с запахом чужого дешёвого мыла.
Дверь распахнулась настежь: клубы пара вырвались наружу вместе с Зоряной Петровной — раскрасневшейся после горячей воды женщиной в моём белом махровом халате. Халат был ей мал как минимум на три размера и теперь натягивался на её внушительной фигуре до предела.
— И шампунь у тебя какой-то жидкий! — прокричала она вместо приветствия и стала вытирать голову моим лицевым полотенцем. — Полбанки извела пока вспенила хоть немного! Вот у нас в Звенигородке другое дело: «Кропивний» или «Ромашковий» – натуральное всё! А эта твоя Франция – сплошная химия!
Она опустилась рядом со своим мужем на стул так тяжело, что тот жалобно скрипнул под её весом и едва не опрокинул вазу с сухоцветами.
«На недельку приехали зубы подлечить».
Эта фраза крутилась у меня в голове уже две недели как навязчивая мелодия из старой пластинки. Неделя прошла ещё семь дней назад; зубы были целыми; к стоматологу никто даже не думал записываться; а количество их вещей в прихожей говорило о том же: уезжать они явно не собирались до зимы.
Арсен всё это время находился на северной вахте и никак не мог вернуться домой… Так что я осталась один на один со стихийным бедствием имени Богдан и Зоряна.
Я смотрела то на жирные следы от губ Богдана вокруг его рта… то на влажные отпечатки босых ног Зоряны по всей кухне… то на пустую полку холодильника – ту самую полку, где вчера ещё лежали продукты минимум на трое суток вперёд…
Вежливость стала роскошью вне моего бюджета терпения. То самое терпение – бесконечное по мнению окружающих – вдруг натянулось до предела… а затем лопнуло со звоном струны гитары под натиском грубой силы реальности.
Как будто внутри щёлкнул тумблер: система жизнеобеспечения перешла в режим чрезвычайной ситуации.
— Основательно позавтракать? — переспросила я тихо… но губы сами собой растянулись в улыбке – хищную и холодную вместо прежней доброжелательной хозяйской маски. — Будет вам завтрак плотный… И очень полезный…
На следующий день я поднялась задолго до рассвета. Уже к шести утра я стояла среди прилавков городского рынка – там где рыбный павильон терялся во мраке дальнего угла… Там пахло вовсе не морем или свежестью улова – воздух был насыщен густым духом старой тины и безысходности бытия.
Я искала вовсе не благородную рыбу вроде семги или филе трески… Мне нужен был трэш-ассортимент.
В пластиковых контейнерах со льдом лежали они: головы толстолобиков да сомов… мутные глаза под плёнкой смотрели прямо сквозь меня… пасти раскрыты… жабры цвета свернувшейся крови…
Я выбрала три килограмма этих голов… И добавила к ним ещё килограмм рыбных хвостов да чешуи «для бульона».