— Мариночка… — тихо прошептала мать, вцепившись в руку дочери. — Как же я тут одна останусь? Зима будет лютая, по всем приметам вижу. Дрова сырые, печь дымит, крыша течёт. Не переживу я холодов, доченька. Не переживу… Замёрзну. Как есть замёрзну…
У Марины сжалось сердце так, что стало трудно дышать. Всё лето они с Андреем ездили сюда за двести пятьдесят километров: помогали, работали в огороде, приводили дом в порядок.
Андрей был человеком хозяйственным — пусть и не без ворчливости, но руки у него были золотые: и крыльцо подлатал, и забор починил, и печь переложил. С тёщей у него сложились ровные, спокойные отношения. Валентина Петровна его не донимала, угощала пирогами, а он в ответ уважительно называл её «мать» и регулярно привозил лекарства из города.
Но сейчас, глядя на потемневший от времени сруб, на пустые окна заброшенных соседских домов, на тропинку, которая вела к колонке с водой, Марина ясно поняла: оставлять маму здесь нельзя. Она не переживёт зиму одна. Не переживёт.
— Мама, я что-нибудь придумаю, — тихо сказала Марина, вытирая слёзы матери. — Мы не оставим тебя.
Валентина Петровна покачала головой, но ничего не ответила. Она знала, что дочь не может просто так взять и решить такой вопрос. Зять — человек с характером. Своим.
Андрей в этот момент захлопнул багажник и, насвистывая, направился к машине. Он ничего не слышал. Настроение у него было отличное: сезон закрыт, урожай собран, погреб забит соленьями — можно до весны выдохнуть. Он включил радио и даже тихонько подпевал, отбивая ритм пальцами по рулю.
Марина сидела рядом молча. Она никак не решалась начать разговор, выжидала момент. Сказать сейчас? Или дома? После ужина, когда он расслабится? После телевизора? А может, завтра утром?
Квартира, в которой они прожили двадцать три года, принадлежала Андрею — досталась ему от родителей: большая, трёхкомнатная, с высокими потолками, с просторной кухней и лоджией, где он устроил себе мастерскую. А свою двухкомнатную, которую они когда-то заработали тяжёлым трудом, пять лет назад отдали дочери Ирине. Та вышла замуж, родила ребёнка, потом второго — молодым ведь нужно где-то жить. Марина тогда не спорила. Своя дочь, своя кровь. Кому помогать, как не ей?
Но теперь эта помощь обернулась для неё полной зависимостью от мужа.
— Ты чего такая хмурая? — Андрей бросил на неё взгляд, переключая передачу. — Устала?
— Устала, — тихо ответила Марина. — Андрей…
Он убавил звук радио.
— Что?
— Маме совсем плохо стало. Я волнуюсь.
— Ну возраст, Марин. Семьдесят восемь — это тебе не шутки. Дрова мы заказали? Заказали. Уголь есть. Соседка, тётя Клава, присмотрит.
Марина глубоко вдохнула.
— Не присмотрит Клава, Андрей. Она сама еле ходит, у неё ноги болят. И потом, что значит — присмотрит? Она придёт раз в день, чаю попьёт и уйдёт. А мама если упадёт? Если давление скакнёт? Если сердце прихватит? Скорая туда два часа едет, и то если дорогу не размоет.