Марина позвонила маме вечером. Валентина Петровна отвечала бодрым голосом, говорила, что всё хорошо, что соседка заходила, что дрова привезли. Но Марина слышала за этой бодростью то, что мать пыталась скрыть. Пустоту. Одиночество. Страх.
— Мама, я приеду на выходных, — сказала Марина.
— Не надо, дочка. Дорога дальняя, денег много уходит. Я справлюсь.
— Я приеду, — повторила Марина. — Жди.
Она положила трубку и заплакала. Тихо, без звука, чтобы Андрей не услышал.
—
В субботу она поехала в деревню одна. Андрей сказал, что ему нужно на работу. Марина не спорила. Она села на автобус и тряслась три часа по разбитой дороге, смотрела на поля, на леса, на деревни, которые мелькали за окном. В каждой из них были такие же женщины, как её мать. Старые, одинокие, забытые.
Дом встретил её запахом сырости и дыма. Валентина Петровна сидела на кухне, укутанная в старый платок, и перебирала крупу.
— Мама, — сказала Марина, обнимая её. — Я что-нибудь придумаю.
— Ничего не надо придумывать, дочка. Я прожила здесь всю жизнь. И тут умру. Не надо меня выдирать.
— Ты не умрёшь. Я не дам.
— А ты дашь? — мать посмотрела на неё внимательно, и в её глазах была та самая мудрость, которую дают только годы. — Ты дашь, Марина? Ты сможешь пойти против мужа?
Марина молчала. Она не могла.
— Вот то-то и оно, — сказала Валентина Петровна. — Женская доля, дочка. Всю жизнь мы кому-то служим. Сначала матери, потом мужу, потом детям. А когда дети вырастают, мы остаёмся одни. Это закон.
— Нет, мама. Я не оставлю тебя.
— Оставишь, — спокойно сказала мать. — Потому что у тебя своя жизнь. И ты должна её жить. А я своё отжила. Не переживай, я справлюсь.
Они сидели на кухне, пили чай с мятой, который мать заварила сама, и смотрели, как за окном темнеет. Осень быстро съедала день, и в четыре часа уже зажигали свет. Марина подбросила дров в печь, поправила вьюшку, чтобы не дымило.
— Хорошо ты всё умеешь, — сказала мать. — Андрей научил?
— И Андрей, и сама, — ответила Марина. — Не маленькая уже.
— Не маленькая, — согласилась мать. — А всё равно девчонка. Моя девчонка.
—
Она вернулась домой поздно вечером. Андрей сидел в гостиной, смотрел телевизор, пил пиво. Увидел её, но ничего не сказал.
— Мама не хочет переезжать, — сказала Марина, снимая куртку. — Она сказала, что остаётся.
Андрей удивлённо поднял брови.
— Вот как?
— Да. Она сказала, что не хочет мешать.
— Разумная женщина, — он взял пульт и переключил канал. — Я же говорил, что она всё понимает.
Марина смотрела на него и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тяжёлое, чёрное. Она хотела крикнуть, что мать не хочет переезжать не потому, что ей там хорошо. А потому, что знает: её не ждут. Потому что она не хочет быть обузой. Потому что для неё лучше замёрзнуть в своей избе, чем чувствовать себя чужой в доме дочери.
Но она промолчала. Сняла сапоги, прошла на кухню, поставила чайник. Смотрела, как закипает вода, как пузырьки поднимаются со дна, лопаются на поверхности. Думала о том, что жизнь — это тоже кипение. А потом всё остывает. И остаётся только пустота.
—
Прошёл месяц. Марина ездила к матери каждые выходные. Привозила продукты, лекарства, проверяла, как топится печь, чистила снег, который уже начал заваливать крыльцо. Андрей не возражал. Он был даже рад, что жена уезжает на выходные.
В пятницу вечером собирал ей сумки, давал деньги на дорогу, желал счастливого пути. Марина чувствовала, что он не просто отпускает — он избавляется. От её тоски, от её слёз, от её матери, которая стала для него неудобной темой.
В ноябре пришли первые настоящие холода. Марина позвонила матери в четверг вечером. Никто не ответил. Она звонила снова и снова — тишина. Она позвонила соседке, тёте Клаве. Та ответила после пятого гудка.
— Марина, беда, — сказала Клава. — Мать твоя в больнице. Вчера увезли. Давление, сердце, инсульт, говорят. В райцентр отвезли. Я не знаю, как она.
Марина не помнила, как собралась, как вызвала такси, как добралась до вокзала. Она помнила только бесконечную дорогу, чёрные поля за окном и свой страх, который рос с каждым километром.
В больнице её не пустили. Реанимация. Состояние тяжёлое. Врач, молодой парень в очках, сказал, что надежда есть, но всё серьёзно.
— Кто с ней был? — спросила Марина.
— Никого. Соседка вызвала скорую. Сказала, что женщина лежала на полу, не дышала.