— На полу? — переспросила Марина. — Как на полу?
— Упала, видимо. Давление, слабость. Лежала несколько часов. Хорошо, что соседка зашла.
Марина сидела в коридоре на жёстком стуле и смотрела на дверь, за которой лежала её мать. Она думала о том, что мама упала и лежала на холодном полу одна. Никто не пришёл. Никто не услышал. А она, Марина, была в двухстах пятидесяти километрах, пила чай, смотрела телевизор и спала в тёплой постели.
Андрей приехал на следующий день. Выглядел виноватым, привёз цветы, пытался обнять.
— Она будет жить? — спросил он.
— Не знаю, — ответила Марина. — Врачи говорят, надежда есть.
— Я поговорю с ними, найму сиделку, оплачу…
— Не надо, — перебила она. — Не надо, Андрей. Я сама. Ты не хотел, чтобы она жила у нас. Теперь она здесь. В больнице. Это тебя устраивает?
— Марина, что ты говоришь? Я не хотел…
— Ты не хотел, — повторила она. — Ты не хотел, чтобы она была в твоём доме. Чтобы она ходила в твоих трусах по гостиной. Чтобы она учила тебя жизни. Ты не хотел. И ты получил что хотел. Её здесь нет. Она в реанимации.
Андрей молчал. Он стоял в коридоре, держа в руках букет, который некуда было поставить, и смотрел на жену, которая стала чужой.
—
Валентина Петровна умерла на пятый день. Врачи сказали, что организм был слишком слаб, что инсульт обширный, что шансов было мало. Марина сидела у постели, держала мать за руку, когда та уходила. Валентина Петровна не пришла в сознание. Она так и не узнала, что дочь была рядом.
Похороны были скромными. Несколько соседок из деревни, тётя Клава, священник из соседнего села. Андрей стоял у могилы, смотрел, как опускают гроб, и молчал.
Марина не плакала. Она смотрела на свежую землю, на крест, который поставили временный, и думала о том, что мама не хотела умирать. Она хотела жить. Она хотела быть рядом с дочерью. Но никто не дал ей этого шанса.
Они вернулись домой. Андрей пытался разговаривать, предлагал поехать куда-нибудь, отвлечься. Марина молчала. Она ходила по квартире, смотрела на вещи, на стены, на потолок, и не понимала, что она здесь делает. В этом доме, где её мать была чужой.
Через месяц она сказала:
— Я ухожу.
Андрей не поверил.
— Куда? Зачем?
— Не знаю. Но я не могу здесь оставаться. Я не могу смотреть на эту квартиру, на эту кухню, на эту комнату, где я просила тебя приютить мою мать на зиму, а ты сказал «нет».