— Я никого не развожу! Три тысячи — это чисто символически! Сейчас за однушку на окраине все пятнадцать требуют!
— Так иди и снимай!
Мы замолчали, уставившись друг на друга. Я замечала, как у неё на скулах ходят желваки. Она, в свою очередь, видела, как я до боли стискиваю пальцы. Всё тот же старый, безысходный круг.
— Знаешь что, — тяжело выдохнула я. — Сделаем проще. С завтрашнего дня начну подыскивать жильё. И съеду. Совсем.
Я была уверена, что она обрадуется. Услышу что-то вроде «наконец-то» или «давно пора». Но Оксана вдруг словно сжалась. Опустилась обратно на кровать. Аккуратно расправила лежащий на коленях договор.
— Подпишу, — произнесла она едва слышно.
— Что именно?
— Подпишу твою бумагу. — Она избегала моего взгляда. — Только не уходи.
И в этот момент меня накрыло. В её голосе не звучало ни раздражения, ни упрёка — только усталость и какой-то прячущийся страх.
Следующую неделю мы существовали «по договору». Я дисциплинированно переводила три тысячи первого числа. Оксана с той же пунктуальностью игнорировала пункт о раздельном питании и продолжала готовить на всех, хотя «все» теперь означало двух человек, которые почти не разговаривали.
— Суп будешь? — спросила она в пятницу вечером, когда я вернулась с работы.
— Спасибо, я чем-нибудь перекушу.
— Чем-нибудь, — передразнила Оксана, разливая борщ по тарелкам. — Опять своим дошираком? Или этими батончиками для похудения?
Я открыла холодильник за йогуртом и уткнулась в огромную кастрюлю борща, занявшую половину верхней полки.
— Оксана, может, в следующий раз варить поменьше? Половина же пропадает.
— Ничего не пропадает. Я в морозилку складываю.
Я распахнула морозильную камеру. Там аккуратными рядами стояли контейнеры: котлеты, голубцы, супы. Всё разложено по порциям, с датами и подписями.
— Ты когда всё это успела?
— По вечерам, — пробурчала Оксана. — Всё равно по телевизору одна ерунда. Вот и готовлю. Мало ли, вдруг тебе пригодится. Задержишься на работе или заболеешь.
Я закрыла дверцу и посмотрела на неё. Она сидела, склонившись над тарелкой, и размеренно ела борщ. Плечи опущены, спина согнута.
— Садись уже, — бросила она, не поднимая глаз. — Или по вашему договору вместе ужинать запрещено?
Я молча села. Оксана подвинула ко мне тарелку. Борщ оказался обжигающе горячим, густым, со сметаной и чесноком — таким, каким он был всегда. Тем самым вкусом, по которому я тайком скучала, перебиваясь бизнес-ланчами.
— Очень вкусно, — сказала я.
— А как иначе, — фыркнула Оксана. — Я полдня по рынку ходила, свёклу выбирала. Продавщица уже косо смотрела — я каждую чуть ли не нюхала.
Мы ели в тишине. Потом она вдруг отложила ложку.
— Оленька, а может, всё это всё-таки неправильно?
— Что именно?
— Ну вот это. — Она кивнула в сторону холодильника, где под магнитом висел договор. — Может, глупость какая-то? Так ведь не живут.
— Как — так?
— Нормальные люди. Родные. Оксана с дочерью.
Я доела, поднялась, сполоснула тарелку и поставила чайник. Разлила чай по стаканам и один придвинула к ней.
— Оксана, а как живут нормальные матери с дочерьми?
Она неопределённо пожала плечами.
— Помогают друг другу. Разговаривают. И не пересчитывают всё в деньги.
— А когда ты в прошлом месяце кричала, что я съела твой творог и требовала компенсацию — это что было?
Оксана поморщилась.
— Тот творог был особенный. Обезжиренный. Я для диеты брала.
— Он стоил сорок рублей.
— Да при чём тут цена!
Я сделала глоток чая — крепкого, горячего, с мёдом. Точно такого, каким она заваривала его всегда.