— Вот именно, — тихо произнесла я. — Дело ведь не в деньгах. Договор нужен, чтобы мы перестали считать, кто сколько съел творога, кто больше нажёг света и кто чаще бывает дома.
Оксана замолчала, медленно вращая стакан в ладонях.
— А если я не хочу никаких договоров? — наконец сказала она. — Хочу просто… по‑человечески. Как было раньше.
— Раньше мне было восемь. И выбирать я тогда не могла.
Она вздрогнула и долго, пристально посмотрела на меня.
— То есть я тебя заставляла? Жить здесь?
— Нет. Но ты давила на жалость.
Тишина повисла между нами тяжёлая, словно сырое бельё.
— На жалость… — повторила Оксана, и голос её дрогнул. — Значит, я тебя шантажировала? Плохая Оксана, которая использует собственного ребёнка?
— Я так не говорила.
— Но думаешь! — Она вскочила так резко, что стакан перевернулся. Чай расползся по столу и закапал на пол, но Оксана даже не взглянула на лужу. — Думаешь, что я нарочно ныла, нарочно болела, нарочно разводилась с Иван, чтобы ты, несчастная, вернулась и платила мне за жильё!
— Оксана, успокойся…
— Не указывай мне! — Она схватила со стола договор и потрясла им у меня перед лицом. — Вот она, твоя правда! Вот как ты к Оксана относишься! Как к чужой квартирантке!
Я медленно поднялась, молча вытерла разлитый чай и бросила тряпку в раковину.
— Знаешь, что самое противное? — Голос звучал устало и ровно. — Я правда вернулась из жалости. Когда ты звонила по ночам и рыдала, что не можешь оплатить счета. Что тебе страшно одной. Что Иван ушёл, и ты теперь никому не нужна. Я оставила нормальную квартиру, свою жизнь и приехала. Потому что ты — Оксана. И по‑другому я не могла.
Оксана словно окаменела. Лицо побледнело, губы сжались в тонкую линию.
— А теперь, — продолжила я, — я пытаюсь хоть как‑то навести порядок. Чтобы не чувствовать себя должницей. Чтобы ты не ощущала себя обязанной. Чтобы между нами было равенство. Понимаешь? Равенство.
— Оксана и дочь не могут быть равны, — прошептала она.
— Почему?
— Потому что я дала тебе жизнь!
— И это даёт право мной пользоваться?
Это слово прозвучало как пощёчина. Оксана отшатнулась, опустилась на стул и закрыла лицо руками.
— Господи… — глухо проговорила она сквозь пальцы. — Что же мы творим. Что с нами происходит.
Я села напротив. Навалилась усталость — глухая, бесконечная, как это вечное перетягивание каната.
— Я не хочу с тобой воевать, Оксана.
— И я не хочу. — Она подняла голову; глаза покраснели и опухли. — Но у нас всегда одно и то же. Стоит что‑то обсудить — и всё заканчивается скандалом.
— Потому что мы не умеем разговаривать. По‑настоящему.
— А как это — по‑настоящему? — Она всхлипнула и вытерла нос рукавом халата. — Научи меня. Серьёзно. Я не знаю, как.
Я протянула руку через стол. Оксана посмотрела на мою ладонь, помедлила и всё‑таки накрыла её своей. Кожа сухая, тёплая, в старых мозолях от бесконечной готовки и уборки.
— Договор, — сказала я тихо, — не про деньги. Он про границы. Я плачу — значит, могу приглашать друзей. Могу варить суп в три ночи. И не обязана отчитываться, где была.
— А я?
— А ты имеешь право не стирать мои вещи. Не готовить, если нет желания. Не ждать меня к ужину. Жить своей жизнью.
Оксана крепче сжала мою руку.
— Но я хочу готовить. И стирать твои глупые блузки, которые ты в машинке испортишь. И ждать тебя. Понимаешь? Хочу.
— Тогда пусть это будет твоим выбором. А не долгом.
Она медленно кивнула, а потом вдруг усмехнулась сквозь слёзы.
— Три тысячи, говоришь? За такую комнату?
— Символическая цена.