— А я и не догадывалась, что тебе это может быть неудобно… Прости меня, сестричка. Честно. Это у меня дурная привычка.
Она улыбнулась — уже мягче, теплее:
— Я позвоню. Приглашу тебя к себе… Но только если ты сама скажешь: “Можно!”
Впервые за долгие годы я почувствовала: меня действительно услышали.
Иногда важнее любых слов — просто быть замеченной, признанной в своём доме, на своей кухне.
Вечер вдруг наполнился лёгкостью, словно с плеч незаметно сняли груз — тот самый, который тянул вниз годами, а осознаёшь его тяжесть только тогда, когда он исчезает.
Лариса потянулась за чашкой. Её улыбка уже была другой — не беззаботной, а осторожной и внимательной.
— Надя… — тихо произнесла она. — Ты ведь всегда умела находить нужные слова… Мне тоже непросто одной быть. Вот и тянет к родным. Но я правда не хотела нарушать твой покой. Просто живу так, как мама учила: “Своим двери не закрывают”. Может, в этом и была моя ошибка?
Я обняла её пальцы ладонью — дрожащие и тёплые. Видела: ей тоже важно чувствовать себя нужной, званой. У каждой из нас своя боль проросла по-разному.
— Давай попробуем иначе, Лариса. Хочешь — зови к себе хоть каждый день. А ко мне… просто предупреждай заранее. Не потому что не люблю тебя — а потому что так честнее будет.
— Договорились,— коротко кивнула она и вдруг прыснула смехом сквозь слёзы:
— Ну вот, повзрослели к пятидесяти! Могли бы ведь и раньше…
Мы обе рассмеялись впервые за весь вечер по-настоящему. Уже не хозяйка с гостьей без приглашения — а две женщины с правом на своё пространство и тепло.
И стало так светло внутри — будто сам дом выдохнул с облегчением.