Я стояла в прихожей, а Наталья — вся в траурном, но с таким выражением лица, будто пришла не на прощание, а на распродажу со скидками — сунула мне в руки пакет и с ехидцей произнесла:
— Держи, сиротка. Варенье от Галины. Чтобы помнила вкус «семейного тепла».
И улыбнулась так, что внутри у меня что-то надломилось — как облупившаяся краска на старой батарее.
Я взяла пакет. Банки звякнули друг о друга, липкие стенки скользнули по пальцам. В тот момент меня охватил холод — не осенний, а тот самый, когда тебя выталкивают из собственной жизни без шума и слёз. Спокойно и деловито.
За спиной хлопнула дверь сталинской трёшки у Вишневого. Хлопнула с такой уверенностью, словно жильё уже оформлено на чужое имя.
Я замерла на лестничной площадке с запахом мокрых пальто и чужого борща. Пакет больно врезался в ладони. В голове крутилась одна мысль: даже траур они умудрились превратить в ревизию.
Последние годы мы жили вдвоём с Галиной. Она была мне не бабушкой и не матерью — тётей. Но по сути — всем сразу. Строгая, хозяйственная до фанатизма: порядок у неё был почти религией — даже ложки выстраивались как солдаты на утренней проверке.
— Ярина, — говорила она строго, когда я бросала куртку на стул, — порядок начинается с порога. Снимай аккуратно.
— Галина, я же только на минутку…
— На минуту совесть теряют! — резко обрывала она и ставила мои ботинки ровно носами к стене.
Варенье она варила как обряд: две огромные кастрюли томились на слабом огне; пенку снимала ложкой так бережно, будто убирала из меня лишние чувства.
— Сахар — это дисциплина! — повторяла она часто. — Переборщишь — будет приторно. Пожалеешь — прокиснет.
С её похоронами закончилась и дисциплина. В квартиру нагрянули родственники: Наталья с мужем Виталием и их сыном Тарасом. Пришли не скорбеть по умершей женщине, а как комиссия по учёту имущества.
— Ого! Паркет! — заметил Виталий уже слегка под шафе. — Наташ, да это ж дуб!
— Здесь можно жить как короли… или… — Наталья прищурилась и прошлась по комнате взглядом оценщика, — продать можно выгодно. Центр ведь.
Тарас сразу полез к серванту: открыл дверцу и принялся ощупывать сервиз так деловито, будто выбирал товар на рынке.
— Сойдёт… Только старьё какое-то…
Я стояла у кухни и держала чашку так крепко, словно она могла удержать меня здесь хоть ещё немного. Они обсуждали цены за квадратный метр, ремонтные работы и «кому что положено». Ни разу никто не сказал: «Галина была хорошим человеком». Только:
— Ну пожила своё… — вздохнула Наталья равнодушно.
Я попыталась вставить:
— Галина хотела бы…
Но Наталья перебила:
— Ярина… ты теперь сирота, мы понимаем… Но будь взрослой девочкой уже. Всё должно быть по закону.
А «по закону» для них значило одно: кто громче кричит – тот правее всех остальных.
Ещё три дня я оставалась в квартире. Ночи были беспокойными: они ходили туда-сюда по комнатам, шуршали бумагами и рулетками измеряли стены; обсуждали расстановку мебели и кому достанется «та комната с балконом».
Однажды Наталья сказала мне тоном человека, который приютил бездомную собаку:
— Пока поживи тут… Потом решим всё окончательно…
Ходить за продуктами стало испытанием: каждый поход напоминал прогулку по минному полю. Возвращаясь домой с пакетом молока или хлеба в руках, я чувствовала их всё более явное желание вытеснить меня окончательно из этого пространства. Я старалась быть незаметной – привычка выживания через удобство снова включилась во мне автоматически.
На четвёртый день я вышла за хлебом и молоком – обычный поход до магазина: куртка наброшена впопыхах, шарф сбившийся набок; список прокручивался мысленно – хлеб… молоко… чай… батарейки… В подъезде пахло мокрой псиной и древним лифтом времён трёх эпох подряд.
Поднявшись обратно наверх, я вставила ключ в замочную скважину – он не повернулся.
Попробовала снова – безрезультатно. Металл упёрся глухо – как чужая воля против моей собственной жизни внутри этих стен…