Мама всякий раз произносила имя моего брата так, словно оно оставляло у неё на языке горький привкус.
— Дмитрий? Даже не начинай про него.
Дмитрий был старше меня на двенадцать лет. Когда я только собирала ранец в первый класс, он уже ходил в институт, где-то подрабатывал вечерами и в моих глазах выглядел почти настоящим взрослым мужчиной.
Он мог починить розетку, пожарить картошку так, что сверху она была золотистой и хрустящей, а ещё сажал меня себе на плечи, когда мы всей семьёй ходили смотреть салют.
Я его боготворила.
В детстве мне казалось, что пока рядом Дмитрий, со мной точно не случится ничего страшного.
А потом умер отец.
Мне тогда было двенадцать.
Папа ушёл внезапно: сердце, вызов скорой, больничный коридор, простыня, натянутая почти до подбородка. После похорон мама будто провалилась куда-то внутрь себя. Она почти не ела, ночами не спала, бродила по комнатам в старом папином свитере и повторяла одно и то же:
— Как мы теперь будем жить?
Дмитрий тогда взвалил всё на себя.
Он занимался бумагами, говорил с родственниками, оплачивал похороны, возил маму к врачам, забирал меня после уроков.
До сих пор помню одну ночь. Я проснулась от тихого шороха на кухне и вышла посмотреть. Дмитрий сидел за столом и пересчитывал деньги. Перед ним были разложены квитанции, какие-то расписки, папина трудовая книжка.
Лицо у него было совсем белое.
Я спросила:
— Мы теперь бедные?
Он вздрогнул, словно не ожидал услышать мой голос, а потом заставил себя улыбнуться.
— Нет, Кнопка. Мы просто временно очень думающие.
Кнопкой он звал меня всегда.
После папиной смерти мама изменилась. Сначала она была сломленной, потом стала тревожной и раздражительной, а затем в ней появилась какая-то резкость, почти злость. Её выводило из себя всё: мои оценки, советы Дмитрия, соседи за стеной, папина пустая кружка, всё ещё стоявшая на полке.
Через год в нашей семье появился Андрей Сергеевич.
Мама объясняла:
— Он хороший. Он был рядом, когда мне было тяжело.
Тогда я не понимала, что значит это «был рядом». Мне он не нравился с самого начала. Смеялся слишком громко, холодильник открывал так уверенно, будто жил у нас всегда, и слишком быстро начал ходить по квартире в папиных домашних тапках.
Дмитрий тоже его не принял.
— Мам, ты ведь почти ничего о нём не знаешь, — говорил он.
— А ты не имеешь права мной командовать, — резко отвечала мама. — Я ещё не старая. И хоронить себя заживо не собираюсь.
Скандалы между ними случались всё чаще.
Иногда я слышала из-за стены только обрывки.
— Он играет, мам.
— Не придумывай.
— Я сам видел.
— Ты просто ревнуешь.
— Он берёт у тебя деньги.
— Это тебя не касается.
— Это наш дом.
— И мой тоже!
Я тогда почти ничего не понимала. Мне казалось, что Дмитрий стал другим — злым, чужим. Раньше он смеялся, приносил мне шоколадки, объяснял задачи по математике. А теперь возвращался поздно, разговаривал с мамой тихим напряжённым голосом и уходил, хлопнув дверью.
Потом нашу квартиру продали.
Ту самую просторную трёхкомнатную квартиру в старом кирпичном доме. Там была моя детская с зелёными обоями, папин шкаф с инструментами и широкий подоконник, на котором я любила сидеть с книжкой.
Мама сказала только:
— Так нужно.
— Почему? — спросила я.
Она долго молчала, будто подбирала слова, а потом произнесла:
— Потому что твой брат потребовал свою часть.
Я не поняла.
— Какую часть?
— После смерти отца доля квартиры отошла ему. Он захотел деньги. Ему, видишь ли, надоело жить с нами.
В тот вечер Дмитрий вернулся поздно. Мама стояла в коридоре, сжимая в руках какие-то документы.
— Ну что, доволен? — спросила она.
— Не начинай при Марии, — устало сказал он.
— Нет, пусть слышит! Пусть знает, по чьей милости мы выезжаем из собственного дома!
Дмитрий посмотрел на меня.
Я стояла у двери своей комнаты и крепко прижимала к себе школьный рюкзак.
— Кнопка… — начал он.
Мама оборвала его мгновенно:
— Не смей её так называть. У тебя больше нет на это права.
Я запомнила его лицо. Он явно хотел что-то объяснить, но слова так и не прозвучали. Он просто взял куртку и вышел из квартиры.
После продажи мы переехали в маленькую двухкомнатную квартиру на окраине. Дом был унылый, серый, в подъезде пахло сыростью и кошками, а из окна вместо прежних лип виднелись гаражи.
Андрей Сергеевич прожил с нами ещё несколько месяцев, а потом пропал из нашей жизни.
Мама сказала:
— Не сошлись характерами.
Но о Дмитрии она говорила совсем иначе:
— Он нас предал. Продал родной дом и сбежал.
Я ей верила.
Мне было тринадцать. В таком возрасте правдой кажется то, что говорит самый близкий взрослый.
Дмитрий пытался звонить.
Мама поднимала трубку, слушала пару секунд и холодно бросала:
— Не смей больше сюда звонить.
Однажды к телефону подошла я. В трубке раздался его голос:
— Мария? Кнопка, это я.
У меня внутри всё болезненно сжалось. Хотелось заплакать, спросить, зачем он так поступил, сказать, что я скучаю по нему.
Но рядом стояла мама.
И я произнесла:
— Больше нам не звони.
На другом конце воцарилась тишина.
Потом Дмитрий тихо сказал:
— Понял.
И отключился.
С тех пор он исчез.
Мама время от времени доставала эту историю, как достают из ящика острый нож.
Когда я просила купить новые сапоги, она тяжело вздыхала:
— Жили бы мы в старой квартире, всё было бы по-другому. Но твой брат решил за всех.
Когда нам отключали интернет из-за долга, она говорила:
— Передай спасибо Дмитрию. Он-то, наверное, хорошо устроился, а мы тут выкручиваемся.
Когда я не прошла в университет на бюджетное место, мама плакала:
— Если бы не он, я бы смогла оплатить тебе нормальную учёбу.
И во мне всё сильнее росла ненависть к брату.
Не сразу. Не резким ударом. Ненависть вообще редко приходит внезапно. Чаще она годами капает внутрь по капле, пока в душе не появляется глубокая тёмная яма.
К двадцати пяти годам я уже не сомневалась: брата у меня нет.
Есть только человек, который когда-то носил меня на плечах, а потом променял нашу семью на деньги.
Я окончила университет, устроилась бухгалтером в небольшую компанию и съехала от мамы. Она осталась жить в той самой двухкомнатной квартире. Я помогала ей финансово, покупала лекарства, приезжала по выходным.
Она часто повторяла:
— Ты у меня одна.
Раньше от этих слов мне становилось тепло. Потом они почему-то начали вызывать тревогу.
— Мам, у тебя ведь есть ещё сын.
Её лицо мгновенно твердело.
— У меня был сын.
И на этом разговор заканчивался.