— С учётом долей детей и вашей доли как матери, которая распорядилась средствами семейного капитала. Вы понимаете, о чём я говорю?
Марина поняла. Только легче от этого не стало. Напротив — будто на плечи положили ещё один камень. Ей вовсе не хотелось отнимать жильё у пожилой женщины, устраивать войну за стены и метры. Ей нужно было совсем другое: чтобы Полина и Илья засыпали без страха и больше не ловили обрывки разговоров о том, что им придётся куда-то уходить.
На следующий день в аптеке Марина отстояла за первым столом почти десять часов. Покупатели тянулись один за другим: кому-то нужны были таблетки от давления, кто-то выбирал витамины, кто-то раздражённо спрашивал, почему так медленно движется очередь. Обычная смена, каких у неё было уже сотни. Но стоило появиться короткой передышке между людьми, мысли снова возвращались к одному и тому же: до суда оставалось две с половиной недели.
Алла, её напарница, крупная женщина с резким, далеко слышным голосом, присмотрелась к ней внимательнее.
— Ты какая-то белая вся. Не заболела?
— Нет, — Марина поправила бейдж на халате. — Просто плохо спала.
— Смотри сама. Если совсем прижмёт — скажи, я тебя подменю.
Марина молча кивнула. Алла была из тех редких людей, которые умели предложить помощь вскользь, без расспросов и без желания залезть в душу. И за это Марина была благодарна ей сильнее, чем могла бы объяснить.
Вечером, когда она возвращалась домой, во дворе уже темнело. Марина подняла глаза и увидела в кухонном окне знакомый тёплый оранжевый свет. Два года назад он казался ей домашним, почти родным. Теперь этот же свет выглядел как знак опасности.
Олег позвонил спустя неделю.
В трубке его голос прозвучал привычно мягко, лениво, с этим протяжным «ну-у» перед каждой фразой. Раньше такая манера казалась Марине милой. Теперь она раздражала, как скрип двери, которую давно пора смазать.
— Ну-у, Марин, привет. Мать мне всё рассказала. Про суд, про адвоката, про это всё.
— И что? — спросила она осторожно.
— Думаю, можно без скандала договориться. Тихо. Без заседаний.
В груди у неё что-то дрогнуло. Слабая, боязливая надежда шевельнулась, как первый солнечный луч в серый день. Марина присела на подоконник в коридоре. За стеклом мальчишки гоняли мяч, и тот глухо бился об асфальт.
— Каким образом?
— Ну-у… Мать готова забрать иск. Но ты подпишешь бумагу, что никаких претензий на квартиру не имеешь. И по семейному капиталу тоже. Типа, что доли требовать не будешь.
Мяч за окном ударился о забор и откатился в сторону.
— Олег, — медленно произнесла Марина. — Это не мои доли. Это доли Полины и Ильи. Я не могу просто взять и отказаться от того, что принадлежит детям.
— Мать говорит, может дать сто двадцать тысяч гривен. На съём. Пока найдёшь что-нибудь.
Сто двадцать тысяч. Марина быстро прикинула в уме: если повезёт, хватит месяцев на десять аренды однокомнатной где-нибудь на окраине. А дальше? Снова собирать вещи? Снова объяснять детям, почему они никому не нужны?
— Олег, эта квартира стоит около миллиона шестисот тысяч гривен. И дело даже не в цене. Я не имею права отказаться от детских долей. Это не моё желание и не мой каприз. Так требует закон.
— Марин, я сейчас не про математику, — устало сказал он. — Мать переживает. Ей шестьдесят один, давление скачет.
— А твоим детям семь и четыре, — тихо ответила она. — И другого дома у них нет.
На линии повисло длинное молчание. Марина слышала его дыхание и вспоминала, что он всегда так делал, когда не находил ответа: молчал, дышал в трубку и ждал, что проблема сама куда-нибудь исчезнет.
— Ладно, — наконец выдавил Олег. — Значит, через суд. Как хочешь.
Он отключился.
За окном мальчишки уже разбежались. Дворовая площадка опустела. Только мяч остался у забора — жёлтый, запылённый, никому вдруг не нужный.
Марина сразу набрала Сергея Павловича.
— Мне предложили забрать встречный иск, если я подпишу отказ от долей.
— Вы согласились? — коротко спросил адвокат.
— Нет.
— И правильно сделали. Отказаться от имущественных прав несовершеннолетних без разрешения органа опеки невозможно. А опека такого согласия не даст, потому что это прямое ущемление интересов детей. По сути, вам предложили юридически ничтожную бумагу. Скорее всего, они сами не понимают, насколько она бесполезна. Заседание через десять дней. Документы готовы.
Десять дней.
Марина повторяла это про себя, словно пыталась привыкнуть к цифре. Десять дней тишины в квартире, где каждый шаг по коридору, каждая случайная встреча возле ванной, каждый ужин за одним столом были пропитаны ожиданием. Людмила Андреевна теперь старалась не появляться на кухне, если там была Марина. Ела у себя в комнате, ставила тарелку на поднос и включала телевизор погромче.
Дети всё замечали. Полина задавала вопросы. Илья, наоборот, всё чаще молчал и прятался за мамину юбку, когда бабушка проходила по коридору.
Квартира окончательно перестала быть домом. Она превратилась в зал ожидания, где все сидят настороженно, смотрят на часы и боятся услышать своё имя.
Зал судебных заседаний оказался совсем небольшим.
Марина почему-то представляла себе что-то внушительное: высокие потолки, массивные двери, строгие портреты на стенах. На деле помещение больше напоминало школьный кабинет. Только вместо парт стояли скамьи, гладкие от множества чужих ладоней. В воздухе висел запах старой бумаги и пыли. Под потолком негромко жужжала длинная лампа.
Людмила Андреевна сидела через проход. На ней было бордовое пальто, губы ярко накрашены, в вырезе поблёскивала цепочка. Рядом устроился её адвокат — молодой мужчина в сером костюме. Он перелистывал документы с таким выражением, будто результат уже давно ему известен.
Олег сел в последнем ряду. Марина заметила его, когда обернулась. Он смотрел себе под ноги и машинально тёр безымянный палец левой руки — то место, где когда-то носил обручальное кольцо. Светлая полоска от кольца давно исчезла, но привычка осталась.
Сергей Павлович тем временем раскладывал папки перед собой. Он двигал их ровно по краю стола, без спешки, аккуратно, будто даже в этом была часть защиты. На мизинце тускло сверкнул массивный перстень.
Судья вошла быстро. Женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и простыми часами на потёртом кожаном ремешке. И почему-то именно эти часы успокоили Марину сильнее, чем все ободряющие слова, которые она слышала за последние недели.
Первым говорил представитель Людмилы Андреевны. Уверенно, ровно, заученными формулировками. Собственник жилого помещения. Ответчица не является членом семьи собственника. Основания для выселения. Статья, пункт, подпункт. Его речь катилась гладко, как шарик по металлическому желобу.
Марина слушала и думала, что в этих словах нет ни капли жизни. Ни одного упоминания о детях. Ни о ночных разговорах. Ни о маленьких тапочках, которые по вечерам стояли носами к двери.
Потом поднялся Сергей Павлович. Говорил он негромко, но каждое слово попадало точно в цель.
— Уважаемый суд, стороной ответчика подано встречное исковое заявление. Квартира, из которой истец просит выселить Марину Сергеевну и её несовершеннолетних детей, была приобретена с использованием средств государственной поддержки семей с детьми.
Он передал папку секретарю, и та отнесла документы судье.
— В материалах имеется копия государственного сертификата на семейный капитал. Также приобщена справка Пенсионного фонда Украины о перечислении средств в размере двухсот тридцати четырёх тысяч четырёхсот гривен в счёт погашения ипотечной задолженности по данной квартире. Кроме того, имеется нотариальное обязательство собственника оформить доли на всех членов семьи в течение шести месяцев после снятия обременения.
Судья открыла папку и принялась читать.
В зале сразу стало особенно тихо. Тишина сделалась плотной, тяжёлой, почти ощутимой. Лампа под потолком продолжала гудеть. Адвокат Людмилы Андреевны перестал шелестеть бумагами и застыл, словно только теперь понял, что почва под ногами уже не такая надёжная, как ему казалось.
— Нотариальное обязательство датировано две тысячи двадцать вторым годом, — продолжил Сергей Павлович. — Ипотека по квартире была полностью закрыта в мае две тысячи двадцать четвёртого года.
Он перевернул страницу и перешёл к вопросу о сроках исполнения этого обязательства.