Потому что тот самый торт обошёлся в две с половиной тысячи, и принять его из детских рук значило согласиться: деньги потрачены не впустую.
Вечером, когда София заснула, прижав к себе нового плюшевого единорога — подарок от Кристина, — всё и началось.
— Ты довольна? — бросил Богдан из кресла, не поднимая взгляда.
— София счастлива. Этого вполне достаточно.
— Семнадцать тысяч. За пару часов. Ты вообще понимаешь, сколько это, если пересчитать на…
— НЕ НАДО. Не смей переводить радость моего ребёнка в гривны за час. Даже не начинай.
Он осёкся. В его взгляде мелькнуло удивление. Марьяна почти никогда не повышала голос — в доме, где она росла, любые споры решались спокойно, через разговор и терпение. Но сегодня запас терпения иссяк.
— Ты пришёл на праздник, чтобы всё испортить, — тихо, но жёстко произнесла она. — Не чтобы быть рядом с дочерью. Не чтобы увидеть её восторг. А чтобы стоять и подсчитывать. Подсчитывать каждую гривну. Ты не разделял её радость — ты обесценивал её.
— Я просто смотрю на вещи трезво, Марьяна. Кто-то ведь должен думать о финансах.
— Ты думаешь о них круглосуточно. Но только когда речь заходит о София. Когда покупаешь себе очередную куртку или новый гаджет — расчёты тебя не волнуют. Когда заказываешь доставку на шестьсот гривен, потому что лень сварить макароны, — тоже. Ты становишься экономистом исключительно тогда, когда деньги нужны дочери.
Богдан выпрямился.
— Это нечестно. Я содержу эту семью.
— Мы оба её содержим. Ипотеку платим вместе. Коммунальные — тоже. А вот кружки София, одежда, врачи, праздники — это на мне. Всегда на мне.
— Потому что ты тратишь на ненужное!
— Ненужное кому, Богдан? Тебе? Тебе её день рождения не нужен — я поняла. А ей — нужен.
Повисла тяжёлая тишина.
Он долго ничего не говорил, затем поднялся и ушёл в спальню, плотно прикрыв дверь. Ни объяснений, ни попытки сгладить.
Марьяна осталась на кухне одна. На столе лежал телефон с фотографиями: София задувает свечи, София ловит мыльные пузыри, София обнимает Кристина, смеётся так, что видны все молочные зубы.
Шестнадцать тысяч пятьсот гривен.
Самые правильные деньги за весь год.
Прошло три месяца. Наступил июнь.
После того разговора Богдан стал тише. Извинений не последовало — он вообще считал их проявлением слабости. Но вслух комментировать траты на София почти перестал.
Их брак не разрушился — он будто выцвел. Два человека в одной квартире: общие счета, общий ребёнок, расписание. Утром — кофе, вечером — ужин, между ними — работа и молчание.
Марьяна уходила в офис, Богдан — в свой. София — в садик. В выходные всё было предсказуемо: Марьяна с дочерью — в парк или на площадку, Богдан — на диване с ноутбуком.
В июле Богдану исполнялось тридцать семь.
О его планах Марьяна узнала случайно: на кухонном столе лежала распечатка меню банкетного зала. Ресторан на окраине города. Сет на тридцать гостей. Сумма, подчёркнутая маркером, — восемьдесят четыре тысячи гривен.
Восемьдесят четыре тысячи.
Она перечитала цифру несколько раз, аккуратно вернула лист на место и вышла.
Вечером, уложив София, Марьяна спокойно спросила:
— Ты собираешься отмечать день рождения?
Богдан даже не попытался скрыть.
— Да. Хочу собрать всех: коллег, друзей, пару человек из института. Сто лет не виделись.
— Тридцать человек?
— Примерно. Ты уже посмотрела меню?
— Оно лежало на столе.
Короткая пауза. Он будто прикинул, к чему всё идёт, и пожал плечами.
— И что?
— Восемьдесят четыре тысячи, — произнесла Марьяна ровно. — На день рождения. Тебе тридцать семь. Не юбилей.
— И?
— А то, что три месяца назад семнадцать тысяч на пятилетие нашей дочери были «пустой тратой» и «выброшенными деньгами». А восемьдесят четыре на твой обычный день — это нормально.
Лицо Богдана потемнело. Не от смущения — от досады. Его поймали на несостыковке, и это раздражало.
— Это совсем другое.
— В чём именно разница?
— Я с этими людьми не виделся годами. Это и деловые связи тоже. Полезно для карьеры.
— Полезно для карьеры, — медленно повторила Марьяна. — День рождения София — пустяк. Твой банкет с коллегами — инвестиция.
— Ты всё искажаешь.
— Я лишь повторяю твои слова. Буквально. И звучат они именно так.
Богдан встал.
— Я не обязан оправдываться. Это мои деньги, и я вправе распоряжаться ими как хочу.
— Ровно это я сказала тебе в марте. Слово в слово. Мои деньги, и я имею право их тратить. Тогда тебя это возмутило.
Ответа не последовало. Он ушёл, хлопнув дверью ванной.
Марьяна осталась за столом. Перед ней — меню на тридцать персон, восемьдесят четыре тысячи гривен.
И вместо злости внутри возникла прозрачная, почти холодная ясность. Такая приходит, когда долго смотришь на мутную воду и осадок наконец оседает.
Богдан готовился к своему празднику две недели. Марьяна наблюдала со стороны. Он звонил друзьям, писал в рабочие чаты, обсуждал с рестораном рассадку и выбирал блюда.
Он был увлечён, оживлён, даже счастлив — впервые за долгое время. По вечерам сидел с телефоном, составлял список гостей и улыбался.
Марьяна смотрела на него и думала: вот таким он бывает, когда тратит деньги на то, что считает важным. Лицо светится, взгляд живой.
И тут же всплыло другое воспоминание — его выражение в марте, когда она заговорила об аниматоре.