И тут же всплыло другое воспоминание: его лицо в марте, когда она заговорила об аниматоре. Застывшее, будто высеченное из камня. Холодное, без единой эмоции.
Марьяна смотрела на Богдана и ясно осознавала: перед ней один и тот же человек. Тот, кто светится от удовольствия, тратя деньги на себя, и тот, кто мгновенно мрачнеет, когда речь идёт о дочери. А между этими двумя его состояниями — их пятилетняя София с плюшевым единорогом, прижатым к груди.
За четыре дня до своего дня рождения Богдан как бы невзначай обронил:
— Кстати, двадцать третьего — у меня праздник. Вечером. Надень что-нибудь приличное, хорошо? И Софию можешь оставить у подруги.
— То есть я должна попросить подругу посидеть с ребёнком, пока мы отправимся на твой банкет за восемьдесят четыре тысячи?
— А что в этом такого?
Марьяна долго не отводила от него взгляда. Спокойно, внимательно. Потом произнесла:
— Мы с Софией не пойдём.
И в этот момент, впервые за семь лет, она увидела на лице Богдана настоящую растерянность. Не раздражение, не вспышку злости — а именно растерянность человека, который был уверен, что держит всё под контролем, и вдруг понял, что что-то пошло не по плану.
— В смысле — не пойдёте?
— В прямом. Нас там не будет.
— Это мой день рождения, Марьяна!
— Да. Так же, как двадцать второго марта был день рождения Софии. И ты пришёл туда не ради неё — ты пришёл считать расходы и портить атмосферу. Тебя интересовала не дочь, а собственная правота.
— Это разные вещи!
— Нет. То же самое. Только с другой стороны. Тогда ты дал нашей дочери понять, что её праздник не стоит твоего внимания. Сейчас я просто показываю тебе, каково это.
— Ты мне мстишь?
Марьяна медленно покачала головой.
— Нет. Я делаю выбор. Три месяца назад ты сделал свой — решил, что София не заслуживает семнадцати тысяч. Что её радость — лишняя трата.
Что ей не нужен отец, который будет смеяться и задувать свечи вместе с ней. Ты стоял и подсчитывал цену мыльных пузырей. А теперь хочешь, чтобы я нарядилась «как следует» и пришла на банкет за восемьдесят четыре тысячи? И ещё улыбалась?
— Люди будут спрашивать, где моя жена.
— Скажешь, что мы заняты. Или скажешь правду. Как посчитаешь нужным.
— Какую ещё правду?
— Что для тебя нормально потратить в пять раз больше на свои посиделки, чем на праздник собственной дочери. И что твоя жена с этим не согласна.
Богдан замолчал. Его челюсть напрягалась, словно он пережёвывал слова, которые так и не решался произнести. Потом тихо, сквозь зубы, выдавил:
— Ты об этом пожалеешь.
— Возможно. Но София — нет. У неё был настоящий праздник. С шарами, тортом и феей. А у тебя будет банкет на тридцать человек. Без нас.
Двадцать третьего июля Богдан уехал в ресторан в пять вечера. В новом пиджаке, купленном специально к случаю — Марьяна заметила выброшенный в мусор ценник: девять тысяч. Он не попрощался. Не сказал Софии «пока». Просто обулся и тихо закрыл за собой дверь.
Вечер Марьяна и София провели вдвоём. Сварили пельмени. Потом включили мультфильм. Позже София села рисовать.
— Мам, а папа где?
— На работе задержался.
— Снова?
— Да.
Богдан вернулся далеко за полночь. Марьяна не спала — лежала в темноте и слушала, как он шумит в прихожей. В спальню он вошёл, не включая свет.
— Все спрашивали, где ты, — произнёс он в темноте.
— И что ты сказал?
Небольшая пауза.
— Что София приболела.
— Значит, соврал.
— А что мне нужно было говорить?
— Правду.
— Какую правду, Марьяна? Что моя жена объявила бойкот, потому что я не поддержал детский утренник?
Марьяна приподнялась, включила лампу и посмотрела на него. Он стоял у двери, растрёпанный, с ослабленным галстуком. И в его глазах читалась не злость. Там мелькало что-то другое — почти страх.
— Ты правда считаешь, что я просто капризничаю? — тихо спросила она.
— А разве нет?
— Богдан. Ты отдал восемьдесят четыре тысячи за праздник для себя. Семнадцать тысяч на день рождения дочери назвал пустой тратой. Тебе тридцать семь — это не юбилей. Ей пять — её первый осознанный день рождения. И ты снова выбрал себя. Не случайно. Ты выбираешь себя каждый раз, когда дело касается Софии.
— Это неправда.
— Плавание — я. Рисование — я. Одежда — я. Стоматолог — я. Праздник — я. Назови хоть одну вещь, которую ты сделал для неё за последний год. Хотя бы одну.
— Я… я работаю. Я плачу ипотеку.
— Мы оба её платим. Я спрашиваю не о стенах, в которых мы живём. Я говорю о ребёнке, который растёт внутри этих стен. И которого ты словно не замечаешь.
Богдан ничего не ответил.
Марьяна выключила лампу и снова легла. В темноте её голос прозвучал спокойно:
— Мне не нужно, чтобы ты умел рисовать единорогов. Мне нужно, чтобы ты просто сел рядом, когда она рисует. Спросил: «Что ты нарисовала?» Чтобы ты был рядом. По-настоящему. Не в телефоне, не в ноутбуке, не в своих подсчётах. А просто — с ней.
Она отвернулась к стене.
— Но я больше не буду тебя убеждать. На Софию у меня хватит сил. На тебя — уже нет.
После того банкета Богдан стал ещё более отстранённым. Марьяна видела: он не простил ей тот бойкот — это читалось в его взгляде каждый раз, когда они оказывались в одной комнате.
По вечерам он запирался с ноутбуком. В выходные уезжал к друзьям. На вопросы Софии отвечал односложно. Без грубости — просто сухо: «Да». «Нет». «Потом». «Спроси у Марьяна».
София со временем перестала обращаться к нему. Пятилетний ребёнок смирился с тем, что папе до неё нет дела.
Марьяна понимала — Богдан даже не заметит этой перемены. Не заметит, потому что и раньше не обращал внимания.
А когда всё-таки поймёт — будет поздно. Доверие пятилетнего ребёнка вернуть ещё можно. Но невозможно вернуть то, что ты даже не попытался заслужить.
У меня появился второй канал с историями👇, которые сюда не выкладываю