— В таком случае всё рассыплется. И ты сам станешь прахом. Это то, чего ты добиваешься?
Богдан промолчал. Где-то глубоко внутри он ясно понимал: нет, этого он не хочет.
— Вот и хорошо. Тогда просто лежи спокойно.
Он попытался изобразить улыбку, но губы предательски дрожали.
— Мирон… вы ко всем приходите?
— К тем, кто не справляется сам. У кого трещина слишком велика. Иначе люди бы быстро заглохли изнутри.
— А зачем вы это делаете?
— Потому что если не чинить — всё развалится. А жить в таком мире мне неинтересно.
Богдан тяжело выдохнул. Внутри стало чуть легче, словно кто-то бережно подтянул края внутренней раны и наложил на неё заплату.
— Спасибо…
— Не торопись благодарить. Самое сложное ещё впереди.
Ночь тянулась бесконечно долго. Богдан то погружался в дремоту, то снова просыпался. Мирон время от времени постукивал по чему-то невидимому, шептал едва слышные слова или напевал что-то монотонное. И каждый раз внутри будто что-то укреплялось, собиралось воедино.
Под утро Богдан открыл глаза вновь. Ткань исчезла без следа. Комната была пуста. Только на прикроватной тумбочке лежал небольшой деревянный кусочек с вырезанным словом «тримайся». Он взял его в ладонь и вдруг ощутил: да, это настоящее.
Весь следующий день дался с трудом. На работе ему никак не удавалось сосредоточиться — мысли ускользали, а коллеги с беспокойством спрашивали, что случилось. Он отмахивался коротко и раздражённо. Слова Оксаны и Тараса снова крутились в голове словно заевшая мелодия старой пластинки. Но вечером, вернувшись домой, он заметил ещё одну странность: на столе лежала записка — «Не трогай трещину. Дай ей зажить». Почерк был чужой — твёрдый и уверенный.
Богдан рассмеялся вслух — впервые за последние сутки ему стало немного легче дышать.
В ту ночь Мирон пришёл вновь — теперь без ткани; просто сел в кресло у окна напротив кровати. Он был невысокого роста, в длинном пальто; руки его носили следы инструментов — мозоли и царапины говорили сами за себя. Лицо было самое обычное — не запоминающееся вовсе; но глаза… глаза были точные и внимательные — как у мастера по дереву, умеющего идеально подгонять каждую деталь.
— Ну как? — спросил он негромко.
— Тяжело…
— Конечно тяжело… У тебя вырвали часть жизни с корнем… Пока будешь хвататься за пустоту вокруг себя — это нормально.
— А вы можете вернуть всё обратно?
Мирон покачал головой:
— Я ничего не возвращаю назад… Я чиню то, что осталось… После моей работы останется шов… рубец… Но это лучше пустоты внутри тебя…
— А если я не хочу шрама?
— Тогда ты выбираешь гниение…
Богдан замолк на несколько секунд.
— Запомни одно, — произнёс Мирон спокойно: — Всё имеет свою цену… За жизнь без боли платят безразличием… За жизнь с чувствами расплачиваются шрамами… Выбор всегда остаётся за тобой…
Богдан отвернулся к окну; внутри поднималась волна слёз… но он больше их не сдерживал…
— Плачь… — сказал Мирон мягко… — Это тоже часть процесса…
И он плакал… долго и тихо… Слёзы стекали на подушку одна за другой… И с каждой новой каплей становилось чуть легче…
— Вот так… — наконец произнёс Мирон почти ласково: — Теперь мы можем продолжать…
Богдан кивнул едва заметно… И впервые за много дней уснул спокойно…
На третий день после того вечера сестра приехала к нему домой. Кристина училась в медицинском колледже; она была младше Богдана на шесть лет и всегда казалась чересчур взрослой для своего возраста. Она вошла в квартиру уверенно: рюкзак за спиной и пакет с булочками в руке.
— Ты выглядишь так, будто неделю глаз не сомкнул! — нахмурилась она сразу же после того как увидела брата.— Что происходит?
— Работа,— отмахнулся Богдан устало…
Кристина прищурила глаза внимательно…