«Если Никита не выживет, фонд перейдет к моей сестре, Мария, и она сама решит, каким образом сохранить память обо мне».
У меня подкосились ноги. О подобном я слышала впервые. Глаза мгновенно наполнились слезами, и всё вокруг поплыло.
Богдан криво усмехнулся.
— Ее сестре? Мария и со своими счетами разобраться не способна. Это же абсурд.
— Присядьте, господин Пономаренко, — жестко перебил его Марк. — Это еще не конец.
Он раскрыл портфель и вынул плотный запечатанный конверт.
— Его доставили в мой офис за двое суток до гибели Марьяна, — пояснил он. — На конверте ее почерком указано: «Открыть только в том случае, если мою смерть сочтут несчастным случаем».
В храме повисла мертвая тишина. Даже тиканье старых настенных часов звучало неестественно громко. Богдан заметно побледнел.
Марк аккуратно вскрыл конверт.
— «Если Богдан станет утверждать, что я упала сама, прошу не верить ему на слово, — начал он читать. — Пятого марта, когда я напрямую спросила его о Виктория, он так стиснул мне руку, что остались синяки, и прошептал: “Разрушишь мою жизнь — я разрушу твою”. С тех пор я перестала чувствовать себя в безопасности в собственном доме».
В груди у меня всё болезненно сжалось.
— «Я установила небольшую камеру у верхней площадки лестницы, — продолжил Марк. — Если со мной что-нибудь произойдет, у моего адвоката есть четкие указания».
Он положил на стол маленькую черную флешку.
— Здесь запись, которую Марьяна прислала мне накануне своей смерти.
Богдан смотрел на устройство так, словно оно могло взорваться в любую секунду.
— Она хотела, чтобы правда стала известна, — тихо добавил адвокат. — И теперь ее услышали.
Спустя две недели я находилась в небольшом кабинете следственного отдела вместе с родителями, Марк и следователем. На столе перед нами стоял открытый ноутбук.
Изображение на экране было зернистым, но происходящее не оставляло сомнений. Марьяна стояла на верхней ступени лестницы — восьмой месяц беременности, заплаканное лицо, телефон дрожит в руке. Внизу находился Богдан и кричал.
— Ты никуда не уйдешь! — разносился его голос. — Ты не заберешь моего сына.
Он не твоя собственность!