— Лариса! Что с тобой?
— Горло… отекает… — прохрипела она, картинно откидываясь на спинку стула. — Дышать… тяжело.
В комнате мгновенно поднялась суматоха. Дмитрий побледнел.
— Мама! Аллергия? На что? Ты же ничего такого не ела!
— Орехи… — выдавила Лариса, метнув быстрый, почти незаметный взгляд на вишенку, украшавшую торт. — Похоже… в вишневом конфитюре… был миндаль…
Оксанка замерла. Никакого миндаля в конфитюре не было — она строго придерживалась рецепта. О легкой реакции Дмитрия на цитрусовые она знала, но о непереносимости орехов у его матери слышала впервые.
— Я… я не добавляла миндаль, — растерянно произнесла она.
— Оксанка, не сейчас! — резко оборвал её Дмитрий, уже набирая номер. — Маме плохо! Я вызываю «Скорую»!
Оксанка, ощущая, как внутри всё холодеет, бросилась на кухню за водой. Когда она вернулась, Лариса полулежала в кресле с запрокинутой головой и закрытыми глазами, время от времени издавая слабые стоны.
Роман метался рядом, поправляя подушку и что-то взволнованно бормоча, гости переглядывались и перешептывались. Дмитрий, бледный как стена, сообщал диспетчеру адрес.
И именно в этот момент Оксанка заметила: пока муж говорил по телефону, отвернувшись, а Роман склонился над креслом, лицо Ларисы на долю секунды изменилось.
Страдальческая маска вдруг сменилась… торжествующей улыбкой. Она исчезла так же быстро, как появилась, едва Лариса почувствовала на себе взгляд невестки.
По спине Оксанки пробежал ледяной холод. Всё внезапно сложилось в ясную картину: нарочитые паузы, преувеличенные движения, сиплый шёпот. Это был… спектакль.
— «Скорая» приедет через десять минут, — сказал Дмитрий, оборачиваясь. Голос его дрожал.
— Нет… не нужно, — еле слышно прошептала Лариса, приоткрывая глаза. — Не надо «Скорую»… кажется… уже отпускает…
— Мама, с этим нельзя рисковать! — настаивал Дмитрий.
— Я не шучу, мне просто… стало легче. Наверное, дело не в миндале, а в чём-то другом… Может, паническая атака. Я так переживала за Оксанку, — она посмотрела на невестку с едва скрытым укором, словно говоря: «Вот до чего ты меня довела».
Оксанка натянуто улыбнулась и подошла ближе, не отводя взгляда.
— Лариса, вы уверены, что всё прошло? Это могло быть опасно. Может, всё-таки дождёмся врачей? Пусть вас осмотрят.
— Нет-нет, дорогая, не стоит, — её голос заметно окреп, возвращая привычную снисходительность. — Похоже, я просто переволновалась. Или кусочек оказался чересчур сладким для моего утончённого вкуса, — она выдержала изящную паузу, обводя притихших гостей взглядом. — Простите, что всех напугала. Видимо, организм решил так… неудачно пошутить.
«Пошутить», — эхом отозвалось в голове у Оксанки. Пальцы сами собой сжались в кулаки.
Этот вечер, её старания, тревога, испуг — всё было превращено в дешёвое представление лишь для того, чтобы унизить её, выставить безответственной хозяйкой, будто она едва не отравила собственную свекровь.
В воздухе повисла тяжёлая неловкость, и по тому, как гости начали переглядываться и искать повод откланяться, становилось ясно — праздник безнадёжно испорчен.