В прошлом году она «умирала» трижды: когда Маричка не дала ей свою машину «на время», когда отказалась приютить её на месяц и когда попросила прежде входа в спальню постучаться.
— Валокордин у неё в сумке, — заметила Маричка. — В правом кармане. Там же, где она прячет фляжку коньяка «для сердца».
Любовь тут же распахнула глаза и села прямо.
— Ах ты бессовестная! — прошипела она. — Богдан, ты слышал? Она мечтает о моей смерти! Ей только мои деньги и нужны!
— Какие именно? — устало уточнила Маричка. — Пенсия? Та самая, которой едва хватает на таблетки от её мнимых недугов?
Это прозвучало жестоко. И Маричка это осознавала. Но за пять лет накопленного молчания внутри неё прорвалась буря, как вода сквозь треснувшую плотину.
Свекровь поднялась, отряхнула подол юбки и выпрямилась насколько позволял рост.
— Ну что ж, раз ты такая самостоятельная и умная — живи одна. Богдан, собирайся. Мы уходим.
— Куда именно? — растерянно спросил он.
— Ко мне домой. Пусть квартира маленькая, зато своя. Там меня никто не будет унижать или считать каждую гривну.
С этими словами она направилась в комнату и с шумом принялась собирать вещи: хлопали дверцы шкафов, выдвигались ящики.
Богдан стоял посреди коридора, переводя взгляд с удаляющейся матери на застывшую жену.
— Маричка… — начал он нерешительно. — Ты же понимаешь… Она ведь одна… Я не могу оставить её…
— Я не прошу тебя бросать мать, — спокойно ответила Маричка. — Я хочу лишь одного: чтобы твоя мама уважала мой дом и мои личные границы. Это действительно так сложно?
— Она пожилой человек. У неё свои привычки… Нужно относиться с пониманием.
— С пониманием? Я уже пять лет стараюсь быть терпимой. Каждый праздник она вспоминает твою бывшую в моём присутствии. Каждый визит сопровождается критикой моей еды, уборки или внешнего вида. Она называет меня бесплодной пустышкой только потому, что у нас нет детей – хотя прекрасно знает: дело вовсе не во мне… И всё это время я молчала! Но даже терпение имеет пределы, Богдан!
Из комнаты донёсся грохот – что-то упало с шумом на пол; Любовь выругалась сквозь зубы и появилась в дверях с чемоданом в руке.
— Богдан! Собирай вещи! Я ни минуты больше здесь не останусь!
— Мам… может…
— Никаких «может»! Выбирай прямо сейчас: либо я – либо она!
Маричка смотрела на мужа и ясно видела его внутреннюю борьбу: страх перед выбором застыл у него в глазах. Он никогда не умел принимать решения сам – сначала им управляла властная мать, потом инициативу взяла жена… Он всегда плыл по течению туда, где меньше сопротивления.
А сейчас этот путь вел к выходной двери.
— Маричка… я… — он сглотнул комок в горле. — Я просто не могу оставить маму одну… Ей тяжело будет одной справляться… Давай я поживу у неё недельку – пока всё немного не успокоится… Потом мы поговорим спокойно…
— Недельку? Как тогда? Когда эта «неделька» растянулась почти на месяц?
— Это был единичный случай!
— Трижды было такое, Богдан. Я считала…
Любовь стояла у порога с чемоданом наперевес и торжествующей улыбкой – победа была за ней снова. Она знала это заранее: сын всегда оставался привязан к ней коротким поводком материнской любви вперемешку с чувством долга и жалости.
Богдан вошёл в комнату за вещами; начал складывать их в спортивную сумку без лишних слов или эмоций; а Маричка наблюдала за этим процессом как бы со стороны – будто это происходило вовсе не с ней.
Спустя двадцать минут они уже стояли у входной двери: свекровь с чемоданом наперевес; муж – с сумкой через плечо; оба готовые к отступлению без боя.
На прощание Любовь бросила:
— Пожалеешь ещё об этом! Останешься одна-одинёшенька! Ни мужа тебе больше, ни детей тебе никогда не родить! Только твоя любимая квартирёнка останется рядом… Посмотрим ещё – согреет ли тебя ночью бетон да обои!
— Мама… хватит уже… — пробормотал Богдан себе под нос.— Маричка… я позвоню…
Он потянулся к ней для прощального поцелуя – но та отстранилась прежде прикосновения:
— Ключи верни мне перед тем как уйдёшь,— произнесла она ровным голосом.—
Он замер:
— Какие?..