Он произнёс это спокойно, без нажима. Не как ультиматум и не как повод для ссоры — скорее, как будто сообщил о погоде на завтра:
— Твоя пенсия теперь общая.
И снова уткнулся в телефон. Даже не взглянул в мою сторону. Не заметил, как я стою у окна с чашкой чая в руках, как по комнате разносится запах свежевыстиранного белья и старого ковра, как за стеной снова закашлялась соседка — та самая женщина, что уже лет десять никак не может оправиться от своей болезни.
Будто бы это в порядке вещей — одним коротким предложением присвоить себе чужую судьбу.
Сначала я даже не осознала смысл сказанного.
К таким вещам ведь никто не готовится. Мы учимся принимать смерть, болезни, войны и рост цен на продукты. Но к тому, что человек, с которым ты прожила три десятилетия бок о бок, вдруг решит: «теперь всё твоё — моё», — к такому никто не готов.
— Что значит “общая”? — спросила я тихо.
Он пожал плечами и продолжал смотреть в экран:
— Ну… ты же замужем. Значит всё общее. И пенсия тоже. Тут нечего обсуждать.
Я почувствовала, как внутри поднимается горячая волна — не слёзы и не паника. Это была чистая злость: ясная и твердая. От неё спина сама собой распрямилась.
Пенсия.
Слово с привкусом усталости и лёгкой досады: “дожили”.
Я начала работать с восемнадцати лет. Сначала трудилась бухгалтером на заводе, потом пришлось перейти в школу — из-за сокращений, из-за обстоятельств, потому что “куда-то ведь надо”. Позже снова вернулась к бухгалтерии уже в частной фирме: там начальник любил повторять фразу: “Вы же женщины — вам проще”. Проще? Это когда ты по пятницам задерживаешься до девяти вечера ради отчётности за месяц, а дома тебя ждёт суп и муж, уверенный в том, что еда появляется сама собой.
Я всё это выдержала. Не потому что героиня — просто жила так же, как многие: “надо”.
И вот теперь мой муж Мирослав Петрович, пятьдесят девять лет от роду и уверенный в себе примерно так же надёжно, как старая табуретка на кухне у мамы, решил вдруг добавить мою пенсию к своим доходам.
У него всегда было чувство собственности по отношению ко мне. Оно выражалось не кулаками — он никогда меня не бил. Он был из тех “интеллигентных”, кто просто принимал решения за двоих.
Сколько откладывать денег. Куда отправиться летом. Какой ремонт делать первым делом. Кому из его родственников помочь деньгами или делом. Он считал себя “главой семьи”.
А я… ну а я была той самой “шеей”, о которой шутят на свадьбах? Только вот почему-то эта шея должна была поворачиваться молча и без возражений.
— Это моя пенсия, Мирослав,— проговорила я спокойно.— Я её заработала сама.
Он усмехнулся и наконец оторвался от телефона:
— Ой только не начинай опять со своим “сама заработала”. Мы вместе жили! Я тебя содержал!
Вот это слово он особенно любил повторять — “содержал”. Будто бы я ему домашний пёс: накормил вовремя — молодец хозяин.
— Ты меня содержал? — переспросила я с лёгкой улыбкой.— Любопытно… А кто платил ипотеку первые десять лет? Кто водил ребёнка по школам да кружкам? Кто покупал тебе куртку зимой тогда, когда ты был «временно без работы»?