Отцу Григорию исполнилось семьдесят пять. Матери Наталье — семьдесят два. Оба ещё крепкие, подвижные. По-прежнему возились в огороде.
В молодости Григорий трудился на заводе, был фрезеровщиком. На пенсию ушёл в шестьдесят и с тех пор всё свободное время посвящал земле: копался на грядках, выбирался на рыбалку, ходил в лес за грибами.
Наталья всю жизнь проработала бухгалтером. Теперь, оставив службу, пекла пироги, варила варенье и заботливо ухаживала за цветами у дома.
Каждые выходные мы приезжали помогать. Василий перекапывал картошку, обновлял краску на заборе, латал крышу. Я собирала малину, пропалывала грядки, ассистировала Наталье на кухне.
Наталья варила обеды — пироги с капустой, борщ, жарила картошку с грибами. Григорий сидел с удочкой у речки и приносил домой окуней.
По вечерам мы устраивались на веранде, заваривали чай, беседовали. Вокруг — тишина и покой.
Размеренная, спокойная жизнь. Без лишних тревог и суеты.
Но однажды всё пошло иначе.
В сентябре Василий позвонил с дачи. Голос у него дрожал, слова сыпались торопливо, путались.
Утром Григорий ощутил внезапную слабость. Позавтракал, вышел к грядкам — и прямо там рухнул.
Наталья закричала. Соседи помогли поднять его, занесли в дом. Он не мог подняться на ноги, говорил с трудом, путал слова.
Наталья вызвала скорую. Машина приехала быстро и увезла его в больницу.
Василий всё бросил и помчался туда.
Врачи предупредили: состояние тяжёлое. Василий пересказал мне их слова — последствия серьёзные.
Григорий не держался на ногах без поддержки. Речь нарушилась: слова не складывались, вместо них вырывалось бессвязное мычание. Ему требовался постоянный уход. Василий говорил об этом, едва сдерживая дрожь.
Наталья одна не справлялась. У неё больные колени, самой ходить тяжело, а тут ещё лежачий муж.
Василий звонил мне почти каждый час. Голос срывался, он спрашивал, как поступить. Я отвечала, что нужно выполнять рекомендации врачей — другого совета у меня нет.
В тот же день, когда отца выписали, Василий поехал к родителям. Домой вернулся поздно, молча прошёл на кухню и сел.
— Папа совсем плох, — тихо произнёс Василий. — Мама одна не справится. Ей нужна помощь. Срочно.
— Наймите сиделку, — спокойно ответила я, допивая чай и ставя чашку в раковину.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то немыслимое.
— Какую сиделку? Это мой отец! Родной человек!
— Василий, это решит проблему. Профессионал, обученный уходу.
— Нет! — он стукнул кулаком по столу, чашки жалобно звякнули. — Я не отдам отца чужим! Ему нужна семья, любовь, забота! А не какая-то женщина за деньги!
— Понимаю, — я поднялась и принялась за посуду. — Тогда тебе придётся ездить к нему ежедневно. Самому.
— Мне нужна твоя помощь, — он подошёл ближе, взял меня за руку. — Пожалуйста. Это мой отец.
— Василий, помнишь, что ты говорил, когда болела моя мама?
— О чём ты? — он растерялся.
— Когда я просила отвезти её в больницу.
Он замолчал. В глазах мелькнуло понимание, следом — тревога.
— Это совсем другое…
— Чем же?
— Ну… — он замялся, отвёл взгляд. — Твоя мама была не так тяжело больна. У неё всего лишь перелом. А тут всё иначе!
— Василий, она не могла ходить. Не могла даже разогреть себе еду. Я просила тебя один раз — отвезти её в больницу. Ты отказался.
— Это несравнимо! Это МОЙ отец! Родной!
— А моя мама кто? Посторонняя? Соседка?
Василий вскочил и начал метаться по кухне быстрыми, нервными шагами.
— Ты сейчас серьёзно? Моему отцу плохо! А ты припоминаешь старые обиды!
— Моя мама тоже была в опасности. Одинокая пожилая женщина с переломом. Если бы я не ухаживала за ней, не ездила каждый день, неизвестно, чем бы всё закончилось. Понимаешь?
— Но ты её дочь! Ты обязана!
— А ты чей сын?
Он застыл, глядя на меня так, словно не верил услышанному.
— Ты… ты правда откажешь?
— Нет, — я вытерла руки и спокойно продолжила: — Я лишь напоминаю. Тогда ты сказал: «Я не нанимался быть нянькой твоей маме». Помнишь?
Он побледнел.
— Я имел в виду не это…
— А что именно?
— Ну… что возить твою маму по врачам — не моя обязанность…
— Вот и уход за твоим отцом — не моя обязанность. По твоей же логике.
Он опустился на стул.