— Что они наговорили? Что папина дача теперь принадлежит им? Что с бумагами всё чисто, хотя их явно оформили за его спиной?
— Никто ничего не оформлял за спиной, — Кирилл резко повысил голос, будто заранее защищался. — Отец говорит, что была дарственная. Твой отец согласился сам. Поставил подпись.
— Мой отец ничего подобного не подписывал, — я выговаривала каждое слово медленно, стараясь не сорваться на крик. — Ему семьдесят. Он не ребёнок и не человек без памяти. Такое он бы запомнил. И мне бы обязательно сказал.
— То есть мне ты не веришь?
— Я верю не словам, Кирилл. Я верю документам. А документов я пока не видела.
На том конце повисла тяжёлая пауза. В трубке слышалось только его дыхание — неровное, глухое, будто он только что поднялся на высокий этаж пешком.
— Приезжай в субботу, — наконец произнёс он. — На месте поговорим.
В субботу я поехала одна. Папу оставила дома: утром у него подскочило давление, и врач строго запретил любые волнения. С собой я взяла толстую папку — копии свидетельства о собственности, квитанции, расписки, старые чеки. Всё, что отец бережно складывал почти пятнадцать лет.
Кирилл стоял возле калитки. За эту неделю он как будто стал меньше: лицо осунулось, щеки впали, под глазами легли тёмные тени.
— Пойдём внутрь, — сказал он, не глядя мне прямо в лицо.
— Нет. Давай поговорим здесь.
Мы остались у забора, на улице, словно посторонние люди, случайно встретившиеся у чужого участка. Из дома доносился голос Галины Сергеевны. Она чем-то гремела на кухне, передвигала кастрюли, хлопала дверцами.
Я раскрыла папку.
— Кирилл, смотри. Вот свидетельство. Вот квитанции. Вот расписки. Папа вложил в эту дачу триста сорок тысяч гривен. Пятнадцать лет он платил налоги, страховал дом, ремонтировал крышу, менял проводку, покупал стройматериалы. А твои родители просто приехали и заняли всё это.
— Они не заняли, — глухо ответил он. — Они там живут.
— В чужом доме.
— Марина, — он болезненно поморщился, — давай без таких слов. Они здесь уже десять лет. Они тоже вкладывались. Сад посадили.
Я даже не сразу поняла, что он сказал.
— Сад? Кирилл, ты сейчас серьёзно? Это мамины розы. Папа посадил их сам. Каждый год приезжал, обрезал, укрывал на зиму, следил, чтобы не вымерзли.
— Розы не являются документом, — тихо бросил он.
Я подняла на него глаза.
— Что?
— Я говорю: розы — не документ. У моего отца есть дарственная. У твоего — чеки. Разница всё-таки есть.
Я медленно закрыла папку. В тот момент меня пробрал холод, хотя солнце палило так, что воздух над дорогой дрожал.
— Значит, ты выбрал их сторону.
— Я ничью сторону не выбирал. Я просто хочу, чтобы это закончилось нормально. Чтобы все остались довольны.
— Так не будет, Кирилл. В этой истории кто-то всё равно лишится дачи. И, судя по всему, ты уже решил, что этим человеком должен стать мой отец.
Он отвернулся. Я заметила, как у него подрагивают плечи. То ли он сдерживал слёзы, то ли его трясло от напряжения — я не могла понять.
— Я не могу выгнать родителей, — сказал он почти шёпотом. — Они мои мать и отец. У них, кроме этой дачи, ничего нет. Ты вообще понимаешь?
— А у моего отца что есть? Эта дача — тоже всё, что у него осталось от прежней жизни. Он её строил своими руками. За свои деньги. Для нашей семьи.
— Марина, не дави на меня. Я не могу.
Дверь в доме хлопнула. На крыльцо вышла Галина Сергеевна. Она вытирала руки полотенцем — тем самым, нашим, с выцветшими синими полосками.
— Кирилл, ты чего там застрял? Иди есть, обед уже на столе.
— Мам, подожди минуту.
— Некогда ждать. Суп остывает.
Она перевела взгляд на меня. В её лице не было ни злости, ни прежней наглости. Скорее усталость. А может, страх, который она изо всех сил пыталась спрятать.
— Марина, — вдруг сказала она гораздо мягче, чем я ожидала, — я понимаю, тебе больно. Но ты попробуй и нас понять. Нам идти некуда. Мы всю жизнь работали, а своего жилья так и не нажили. Эта дача — единственное, что у нас есть. Если мы её отдадим, мы окажемся просто на улице.
— А мой отец, по-вашему, не окажется ни с чем?
— У него квартира есть.
— Да, квартира у него есть, — согласилась я. — И ещё есть дача, которую он построил. Дача, которую вы у него забрали.
Галина Сергеевна тяжело вздохнула. На короткое мгновение мне показалось, что она сейчас расплачется. Она опустилась на ступеньку, и я впервые по-настоящему увидела, насколько она вымотана. Ей было шестьдесят пять. Двое взрослых сыновей. Долгая жизнь в работе. Подробностей я не знала, но видела её руки: покрасневшие, потрескавшиеся, с въевшейся в кожу землёй.
— Я три ночи почти не спала, — сказала она тихо. — Я понимаю, что мы поступили неправильно. Но Анатолий сказал: всё уже оформлено, назад дороги нет. А я… я растерялась. Не знала, что делать. Просто согласилась, как всегда.
Я присела рядом с ней на край ступеньки.
— Галина Сергеевна, я не хочу выгонять вас на улицу. Я хочу, чтобы было честно. Давайте разделим участок. Оформим всё так, чтобы у каждого была своя часть. Можно ведь договориться.
Она посмотрела на меня, и на секунду в её глазах вспыхнула робкая надежда. Но почти сразу погасла.
— Анатолий Павлович на это не пойдёт, — произнесла она. — Никогда. Он считает, что дача теперь его. Говорит, что заслужил.
— А вы что думаете?
Она горько усмехнулась.
— А что я? Я всю жизнь соглашаюсь. Уже привыкла.
Галина Сергеевна поднялась и вернулась в дом. Кирилл всё это время стоял рядом, опустив глаза в землю.
— Я уеду, — сказала я. — Позвони, когда сможешь говорить нормально.
Он только кивнул.
Я села в машину и тронулась с места. В зеркале заднего вида ещё несколько секунд было видно, как Кирилл стоит у калитки — ссутулившийся, потерянный, почти чужой.
Дома отец сразу спросил:
— Ну что?
— Пока ничего, — ответила я. — Но я не отступлю.
Он молча отвернулся к окну.
Я ушла в свою комнату, снова достала папку и разложила бумаги на столе. Квитанции, расписки, копия свидетельства. Я считала и пересчитывала: триста сорок тысяч гривен вложений, пятнадцать лет расходов, девятьсот шестьдесят тысяч гривен оценочной стоимости. Эти цифры я выписала на листок. Потом продублировала ниже. И ещё раз — будто от повторения они могли стать весомее.
Я ещё не понимала, как именно ими распорядиться, но уже знала: останавливаться не стану.