– По-своему – это у себя дома, – перебила Дарина. – А не в нашей квартире.
– Дарина, ну зачем ты опять начинаешь…
– А почему я всё время должна молчать? Ты хочешь, чтобы я просто закрыла глаза на всё? У тебя постоянно «Оксана одна», «Оксана устала». А я кто в этой истории? Бесчувственная машина с титановой выдержкой?
Богдан опустил взгляд, провёл рукой по лбу.
– Ты не понимаешь… После смерти отца она совсем изменилась. Бывает, путается, забывает простые вещи.
Дарина усмехнулась – коротко и горько.
– Забывает? А мне, значит, помнить за всех? Когда она пришла и через слово называла меня «эта». Когда водила соседку по квартире и говорила: «Вот тут сын будет жить, а пока приходится с ней». Когда на мои деньги купила себе чайник – мол, потом внуку пригодится. И заболела она тоже от переутомления из-за любви?
Богдан нахмурился.
– Ну прояви хоть каплю сочувствия. Всё-таки Оксана…
– Что Оксана?! – голос её сорвался. – Твоя мать ведёт себя как полноправная хозяйка! Я прихожу домой и чувствую себя чужой.
– Так уйди тогда, если чувствуешь себя чужой, – вырвалось у него.
Мир будто застыл на мгновение.
Он не повысил голос — просто произнёс это спокойно. Но так холодно, что стало не по себе.
На следующее утро Дарина собрала вещи — без истерик и сцен. Аккуратно уложила документы в сумку, взяла свитер и плед. Почти беззвучно: только скрип дверцы шкафа да шелест пакета.
– Куда ты собралась? – спросил Богдан.
– К подруге.
– Надолго?
– Посмотрим по обстоятельствам.
Он стоял растерянный — словно ребёнок, у которого забрали любимую игрушку.
– Ты же говорила — это наш общий дом…
– На троих он оказался, Богдан. На троих…
Она вышла тихо — даже дверь не хлопнула. В подъезде пахло хлоркой; где-то вдали доносился собачий лай.