Когда Богдан объявил Оксанка о своём решении, она не стала ни спорить, ни умолять. Молча направилась в спальню, достала сумку и сложила туда документы и лишь самое необходимое. Шкаф был забит дорогими, стильными вещами, но к ним она даже не притронулась.
Синяя папка на красном дереве
Ни слёз, ни сцен, ни проклятий — ничего из того, что Богдан ожидал увидеть ради ощущения полной победы. Оксанка спокойно оделась, взяла сумку и, прежде чем переступить порог навсегда, подошла к столу, за которым сидела Лариса. Без слов она положила перед ней тонкую синюю пластиковую папку.
— Прощайте, Лариса, — произнесла она ровным голосом, глядя прямо в глаза. И вышла.
Дверь глухо захлопнулась. Богдан вместе с Анастасия отправились в дорогой ресторан — праздновать «начало новой жизни». Лариса осталась одна в оглушающей тишине квартиры. Скривившись от странного, неприятного любопытства, она поддела папку аккуратно накрашенным ногтем и раскрыла её.
Внутри оказались официальные медицинские заключения с печатями престижной частной клиники репродуктологии. Дата стояла пятилетней давности — именно тогда супруги впервые решили обследоваться.
Лариса читала внимательно, строка за строкой, вглядываясь в цифры и формулировки. И с каждой минутой краска сходила с её ухоженного лица.
Оксанка была полностью здорова. Ни малейших отклонений. Репродуктивные показатели — безупречные.
Следующий лист содержал результаты анализов её золотого, породистого мальчика Богдан. Итоговое заключение главврача звучало беспощадно: абсолютная, необратимая стерильность. Показатели — нулевые. Причина — тяжёлые последствия перенесённой в подростковом возрасте свинки, которой тогда не придали значения. Возможностей лечения — никаких.
В голове Лариса, привыкшей просчитывать ситуацию на несколько шагов вперёд, мгновенно всё сошлось. Картина сложилась без единого пробела.
Эта «элитная» Анастасия, дочка замминистра, попросту принесла чужого ребёнка. А её сыночка-олень, искренне убеждённый в собственной мужской исключительности, радостно поверил и уже готов был записать на себя плод чьих‑то чужих утех.
А Оксанка? А «нищебродка» Оксанка пять лет молча терпела.
Она глотала ядовитые оскорбления про «бракованную…