Метель за окном с яростью хлестала по стеклу, будто пыталась ворваться в дом и заморозить всё вокруг. На экране телевизора мелькали улыбающиеся лица артистов, но звук казался приглушённым, словно я находилась под водой. Тридцать первое декабря, без десяти полночь — а в теле ощущалась лишь свинцовая тяжесть.
Дмитрий, мой муж, суетился у праздничного стола, поправляя уже идеально разложенные салфетки. Он выглядел так, будто только что сорвал джекпот и изо всех сил сдерживал радость. Весь год он намекал и строил загадки, уверяя: подарок изменит мою жизнь.
— Марта… — его голос дрожал от важности момента и перекрывал звон посуды. — Я знаю, как тяжело тебе дались эти месяцы после похорон. Я слышу твои всхлипы в ванной по ночам, когда ты думаешь, что я сплю.
Я сжала ножку бокала так сильно, что стекло жалобно заскрипело в пальцах. Упоминание Нади сейчас, под бой курантов — как ледяной удар по незажившей ране. Но Дмитрий продолжал говорить с уверенностью человека, уверенного в своей роли спасителя.
— Я понял: тебе нужно нечто утешающее… что-то вечное. То, что останется с тобой навсегда. — Он полез в карман брюк и достал небольшую коробочку из тёмно-синего бархата. — Это винтажная вещь. Я обошёл полгорода в поисках именно такой старинной работы — как ты любишь.
Сердце на мгновение сбилось с ритма — не от радости, а от липкого предчувствия беды. Когда я взяла коробочку в руки, пальцы тут же онемели: словно прикоснулась к оголённому проводу.
Щелчок крышки прозвучал в тишине как выстрел.
На выцветшей подушечке лежали они — золотые серьги с крупными александритами цвета вечерней фиалки. Тяжёлые и солидные украшения с той самой английской застёжкой, которую я всегда считала слишком тугой.
Воздух исчез из комнаты мгновенно; казалось, кто-то перекрыл кран реальности. Всё вокруг исчезло — осталась лишь одна крошечная деталь.
На левой серьге у основания штырька был едва заметный изгиб — след моих рук. Я помнила его так же отчётливо, как лицо Нади в тот день.
Пинцет выскользнул у меня из пальцев тогда… когда я пыталась выпрямить застёжку за два дня до её смерти. Надя тогда только усмехнулась и погладила меня по щеке: «Марта, не ломай… на мои уши всё равно налезет».
И я помнила тот момент в морге: как надевала эти самые серьги на её холодные восковые мочки ушей. Санитар торопил нас; помещение пропахло хвоей и формалином; мои руки дрожали так сильно, что серьга едва вошла в прокол.
А потом начался хаос прощания… В ритуальном зале мне стало дурно; ноги подкосились; кто-то из родных вывел меня на воздух привести в чувство нашатырём. Меня не было всего несколько минут… пока закрывали крышку гроба.
Когда я вернулась поправить фату на лбу матери — мочки были пусты. Я перерыла всё: подушку под головой покойной, складки савана… Родственники удерживали меня за плечи и шептали: «Оставь», «это плохая примета», «наверное закатились».
И вот они снова передо мной… сверкают на новогоднем столе под гирляндами огней.
— Марта? — голос Дмитрия звучал будто сквозь толщу воды или стекло аквариума. — Ты чего замерла? Не нравятся? Это ж александриты! Они цвет меняют!
Меня затрясло мелкой дрожью от плеч до самых кончиков пальцев рук. Шампанское выплеснулось из бокала и оставило тёмное пятно на белоснежной скатерти.
— Дмитрий… — мой голос прозвучал чужим даже для самой себя: глухо и натужно словно ржавчина скребла металл внутри горла. — Где ты это взял? Отвечай немедленно!
Он расплылся в довольной улыбке ребёнка перед подарком и совершенно не замечал моего состояния:
— Понравилось? Я знал! У одного коллекционера достал! Почти силой выпросил! По знакомству… через Галину…
Я медленно подняла взгляд на него… В глазах не было ни слёз – только ужас вперемешку с зарождающейся яростью – горячей волной она вытесняла страх прочь.
— У какого коллекционера ты это достал?! У мародёра?!
Он захлебнулся воздухом; лицо вытянулось от непонимания; кожа приобрела тот самый синевато-фиолетовый оттенок… точно такой же был у камней этих серёг при определённом освещении…
— Ты чего несёшь такое?! Марта! Какой ещё мародёр?! Я у Галины купил! У мамы своей!