В комнате повисла гнетущая тишина, плотная и звенящая, заглушившая даже бой курантов, уже отсчитывавших последние мгновения уходящего года.
— У Галины? — я проговорила это имя по слогам, словно пробуя на вкус отраву.
Он вжался в спинку дивана, чувствуя надвигающуюся бурю, но разум отказывался осознать происходящее.
— Ну да… Я ей пожаловался, что премию урезали, а тебе хотелось сделать приятное. Она сказала: «Сынок, у меня есть старые украшения ещё от прабабушки. Я их уже сто лет не ношу. Купи у меня за символическую цену — и жене радость, и деньги в семье останутся». Вот я и взял… За десять тысяч.
Десять тысяч гривен. Именно столько свекровь назначила за память о Наде и собственную совесть.
Я резко вскочила — стул с грохотом отлетел назад и ударился о стену. Перед глазами вспыхнули кадры похорон полугодовой давности.
Галина в траурном платке — самая деятельная, самая «заботливая». «Ой, Марта, попей водички», «Дай поправлю — вуаль сбилась». Она суетилась возле гроба с хищной настойчивостью, пока я приходила в себя с нашатырём в коридоре.
— Значит, «прабабушкины запасы»? — прошептала я сквозь натянутую до предела внутреннюю струну. — Одевайся, Дмитрий. Немедленно.
— Куда? — он вытаращил глаза на экран телевизора: президент заканчивал новогоднюю речь. — Марта! Сейчас же куранты! Полночь!
— Быстро собирайся! — выкрикнула я так резко, что он вздрогнул и чуть не опрокинул салатницу. — Мы идем поздравить твою маму.
— Ты что творишь? Ночь на дворе… Праздник же…
— Всё равно. У мародеров нет выходных.
Я схватила коробочку и сжала её так сильно, что острые края впились в ладонь. Эта боль немного отрезвляла и удерживала от безумия.
Дом свекрови находился буквально через двор — пять минут пешком. На улице уже раздавались первые залпы салютов; яркие вспышки озаряли ночное небо. Люди вокруг кричали «С Новым годом!», кто-то пытался всучить нам бенгальский огонь со смехом и поздравлениями.
Я шла сквозь эту праздничную какофонию как ледокол сквозь лёд: ни веселья вокруг, ни холода не замечала. Дмитрий плёлся позади с испуганным лицом и бормотал про истерику и испорченный вечер.
Подъезд встретил нас стойким запахом кошачьей мочи вперемешку с хлоркой. Лифт не работал; мы поднялись пешком на третий этаж. Я нажала кнопку звонка и держала её до тех пор, пока за дверью не раздалась пронзительная трель.
Открыли не сразу: сначала долго щёлкали замки и лязгала цепочка безопасности.
На пороге появилась Галина: лицо раскраснелось от выпитого вина; на голове нелепо поблёскивала шапочка Санта-Клауса с мигающим помпоном; в руке она держала надкусанный бутерброд с икрой.
— О! Дети пришли! — расплылась она в широкой улыбке, демонстрируя ряд новых металлокерамических зубов. — А я думаю: кого это принесло? Холодца захотели?
Я молча оттолкнула её плечом и прошла внутрь прямо в обуви. В прихожей пахло её духами – густыми сладкими ароматами переспевших фруктов вперемешку с пылью старой мебели.
На кухне работал телевизор; я подошла к столу и со всего размаха бросила бархатную коробочку прямо на тарелку с нарезкой.
— Галина… — голос мой был тихим, но звенящим настолько сильно, что хрустальные рюмки задрожали внутри серванта. — Скажите честно… Надя вам по ночам не является? Не приходит за своим?
Свекровь застыла: бутерброд замер у самых губ. Она перевела взгляд на коробочку… потом на побледневшего сына у дверного косяка… затем снова на меня.
В её глазах не было ни страха, ни раскаяния – только холодный расчет человека без совести и уверенность того, кто привык выходить сухим из воды даже после самого грязного поступка.
Она тяжело выдохнула воздух сквозь носовые пазухи, сняла мигающую шапочку Санты-Клауса с головы и бросила её куда-то к подоконнику перед тем как опуститься на табуретку всем телом:
— Не снится… — спокойно произнесла она после паузы; затем положила кусок бутерброда себе в рот и начала медленно жевать. — Я ей свечку поставила… Самую дорогую – за пятьсот гривен… Царствие небесное…
Меня охватила волна жара изнутри – словно пламя вспыхнуло под кожей:
— Вы сняли серьги с моей матери прямо в гробу?! — каждое слово звучало как приговор: чётко выверенное по интонации обвинение преступнику перед казнью. — Вы обобрали мёртвую женщину пока я лежала без сознания?!
— Не ори тут! Истеричка! Люди спят! — рявкнула она резко; голос моментально сменился – из благостного стал грубым базарным окриком женщины без тормозов или стыда…