— Не сняла, а спасла! Ты вообще понимаешь, какие там были камни? Александриты! Настоящие, ещё украинского производства, с клеймом! Сейчас таких не найти — одно крашеное стекло кругом.
— Это… — я едва могла дышать от возмущения. — Это были её самые любимые украшения… Мы хотели, чтобы она ушла достойно!
— Достойно? — усмехнулась Галина, плеснув себе в рюмку коньяка. — Там ведь темно, деточка. Под землёй ничего не сверкает, и червям всё равно. А такие вещи зря пропадут? Это же расточительство! Грех такой — добро в землю закапывать, когда оно ещё может послужить живым.
Я смотрела на неё и не могла поверить своим глазам. Передо мной сидело настоящее чудовище — обыденное, домашнее чудовище в застиранном халате и стоптанных тапках, рассуждающее о «пользе».
— Я подошла поправить покрывало, когда вас вывели, — продолжала она с деловитостью человека, делящегося рецептом пирога. — Смотрю: лежат себе серьги да поблескивают. Прямо как будто шепчут: «Забери нас, Галя, не дай сгнить». Я их аккуратненько так — раз в платочек и в карман. Никто и не заметил: вы ж там все ревели навзрыд и ничего вокруг не видели.
Дмитрий медленно осел вдоль дверного косяка и закрыл лицо ладонями.
— Надя… — простонал он голосом побитого щенка. — Ты мне продала… Ты мне продала то, что украла у покойной? У мамы Марты? За деньги?
— А что тут такого? — искренне удивилась Галина и залпом выпила рюмку без малейшей гримасы. — В ломбарде бы мне больше дали! Сейчас за грамм золота такие цены ломят! А я тебе по-семейному отдала почти даром. Десять тысяч гривен – это подарок молодым! Я ведь старалась сохранить деньги в семье, чтобы чужому они не достались. Надо мыслить практично, Дмитрий.
— Это мародёрство… — прошептала я сквозь стиснутые зубы. Кулаки сами собой сжались от ярости. — Это преступление. Осквернение тела умершей.
— Ой да брось ты! Не смеши мои тапки! Какая статья? Кто докажет-то? Ты заявление подашь? «Моя свекровь сняла украшения с покойницы»? Да тебя сразу же в психушку отправят – скажут: женщина горюет да бредит всякое… Свидетелей-то нет.
Она была права. Жестоко права – до дрожи неприятно права. И это осознание вызывало во мне уже не слёзы… а желание разнести эту душную кухню до основания.
Я перевела взгляд на серьги среди колбасы на столе: александриты потемнели так сильно, будто вобрали в себя всю мерзость происходящего вокруг них. Но вместо отчаяния внутри меня поднялась ледяная волна решимости.
— Галина… — произнесла я негромко, но настолько уверенно, что она замерла посреди жевания колбасы. — Верните Дмитрию деньги. Немедленно.
— Щас прям разбежалась! – фыркнула она и скрестила руки на широкой груди в оборонительном жесте. – Сделка состоялась: товар у вас – деньги у меня! Обмену не подлежит! Я уже тонометр купила на эти деньги!
— Тогда я расскажу всем всё как есть… – я шагнула ближе к ней. – Не пойду никуда жаловаться официально – пойду к соседям: к Полине с первого этажа… к Кристине из третьего подъезда… Расскажу всем вашим подружкам откуда у вас появились эти деньги… На поминках скажу… На девятый день скажу… На сороковой день обязательно скажу… Все узнают правду о том, кто вы есть на самом деле: не просто воришка… а настоящая трупоедка.
Я попала точно в цель: больше всего Галина дорожила своей репутацией «святой женщины» и главной активистки дома.
Её глаза забегали по комнате; лицо пошло пятнами гнева и страха одновременно.
— Ты этого не сделаешь… – прошипела она сквозь зубы. – Тебе никто не поверит!
— Поверят… – усмехнулась я холодно. – Потому что все видели тебя возле гроба… Все знают твою «хозяйственность». А ещё я расскажу про мамину пуховую шаль… Она ведь тоже исчезла после похорон?
Галина захлебнулась воздухом; резко дёрнулась рукой вверх и натянула ворот кофты повыше на шею как будто ей вдруг стало зябко.
— Шаль?.. Ничего про шаль не знаю!.. Наверное санитары украли!.. Да-да!.. Они там все такие!.. Воры!
— Деньги верните,— повторила я твёрдо и подошла вплотную.— Иначе завтра весь район будет знать правду обо всём этом позоре… И знаешь что?.. Я даже предположу вслух при всех: будь у тебя плоскогубцы под рукой тогда… ты бы ещё золотые коронки прихватила…
Она вспыхнула багровым цветом лица; надулось всё её тело как жаба перед прыжком; но рука дрогнула и потянулась куда-то за икону Николая Чудотворца на полке…
Из-за неё появилась дрожащая ладонь с двумя мятыми пятитысячными купюрами…
С ненавистью она бросила их на стол передо мной…