Я перевела взгляд на Валентину. Целый год мы затягивали пояса. Ночами стрекотала швейная машинка, Роман выходил на смены даже в выходные. И всё это — чтобы в итоге сидеть и выслушивать унижения?
— Валентина, — я опёрлась ладонями о стол, ощущая странное, ледяное спокойствие. — Я Людмиле никаких бумаг не подписывала и поручителем не была. Её кредиты — это её личный выбор и, если потребуется, её же банкротство. А выход там же, где вы только что появились. Обе.
Свекровь поперхнулась воздухом, так и не пригубив чай. Рот она захлопнула с таким щелчком, словно старый карп вдруг понял, что наживка оказалась пластиковой.
Через пять минут их уже не было — дверь демонстративно хлопнула напоследок. Мария, нисколько не смутившись разгоревшейся сцены, защёлкнула последний контейнер с остатками осетрины, чмокнула растерянного Роман в щёку и поспешила следом, погромыхивая пластиком в сумке.
Мы остались вдвоём посреди перевёрнутой гостиной.
— Леся… прости, — негромко произнёс муж, собирая со стола пустые тарелки. — Я мечтал, чтобы ты сегодня чувствовала себя королевой. А вышло, как обычно. Цирк какой-то. И рыбу жалко…
— Да забудь, Роман. Зато дышать стало легче, — я обняла его за плечи, хотя внутри всё царапала обида. Мысли о Мария, укравшей наш вечер, неприятно жгли изнутри.
Утро встретило меня тяжёлой головой. Я сонно дошла до кухни, распахнула холодильник за пакетом с соком — и застыла.
На средней полке, где ещё вчера красовалось блюдо с осетриной, стоял чужой пластиковый контейнер. Тот самый, с синей крышкой, из запасов Мария. Я нахмурилась и вынула его. Он оказался почти невесомым. Внутри явно не было еды.
Сняв крышку, я увидела на дне плотный конверт, перетянутый аптечной резинкой, и аккуратно сложенный пополам лист из тетради.
Мои руки дрожали, когда я разворачивала послание.