Мои пальцы дрожали, когда я раскрывала послание, выведенное крупным, размашистым почерком:
«Леся! Прости за спектакль. Я вашу рыбу специально внаглую сгребла, чтобы эти две пиявки, Валентина с Людмилой, ее не сожрали. Они вас только жрать и умеют, а вы сидите, как мыши грустные. Я дачу продала на прошлой неделе. Тут сто пятьдесят тысяч гривен. Купите путевки в Одесса, как вы тридцать лет назад мечтали, когда у меня на кухне в коммуналке свадьбу гуляли. А осетрина ваша пересолена немного. Люблю вас, дураков. Мария».
Я медленно опустилась на кухонную табуретку, крепко прижимая к груди увесистую пачку купюр. К горлу подступил ком, но теперь это были совсем иные слезы — не от обиды, а от неожиданного тепла.
Роман, сонно потягиваясь, вошёл на кухню:
— Лесь, ты чего плачешь?
Не говоря ни слова, я протянула ему листок. Он пробежал глазами строки, и выражение его лица постепенно изменилось: растерянность сменилась пониманием, а затем — широкой, светлой улыбкой, разгладившей морщинки у глаз.
Иногда забота принимает самые причудливые формы. Она может явиться в блестках, громко смеяться, казаться бесцеремонной и даже утащить со стола самое дорогое блюдо — лишь бы уберечь тебя от тех, кто живёт за твой счёт.
— Роман, — сказала я, вытирая щеки рукавом халата. — Давай телефоны.
— Кому звонить? Мария?
— Для начала внесем в чёрный список номера твоей мамы и сестры. И навсегда. А потом наберём Мария. Узнаем, какое агентство она посоветует. И да… нужно будет купить ей самую лучшую коробку конфет.
В то утро на нашей кухне стояла удивительная тишина. Спокойная, прозрачная. Оказалось, справедливость не любит шума — она приходит без предупреждения, пока ты спишь, и оставляет после себя чистый горизонт и билеты к морю.