— Деда, ек! — дергал за руку сутулого мужчину в длинном, явно чужом пальто Богдан, переминался с ноги на ногу и другой рукой трогал свои губы.
Анатолий бросил на внука косой взгляд, потуже затянул на шее клетчатый шарф — красно-черный, шерстяной, колючий и с бахромой.
Эта самая бахрома постоянно лезла Богдану в лицо, когда дед склонялся к нему и что-то говорил.
Вот и сейчас шерстяные нитки неприятно задели его щечки, покрасневшие от мороза.
Мальчик поморщился, стал тереть лицо ладонями и снова с мольбой посмотрел в глаза Анатолию.
— Ну! — то ли рявкнул, то ли прорычал тот. — Что?! Ек? Говори «ЕСТЬ»! Как положено говори, ясно? Ну! — и уставился своими налитыми красными прожилками глазами прямо в детские глазенки.
Их взгляды были словно отражения друг друга: один — уменьшенная копия другого.
Только вот глаза Анатолия многое повидали и видеть больше не стремились. Они не знали слез, только жгли суровостью да внутренним протестом. А у Богдана глазки ещё почти ничего не видели — дом да садик. Иногда дед брал его с собой в пивную к своим «товарищам», как он их называл. Эти глаза плакали часто, но всегда тихо — чтобы никто не заметил и не отругал.
— Ек… — прошептал мальчик едва слышно.
— Есть! — гаркнул дед.
— Ек… ек…
Они бы так стояли напротив друг друга под падающим снегом ещё долго: два родных человека под белым покрывалом непонимания. Но рядом вдруг остановилась женщина — Оксанка, повариха из столовой «Всем по щам», что сияла гирляндами справа от них.
— Анатолий? Это ты? — громко произнесла она и кашлянула для убедительности. — Смотрю: шарф какой! Красный… Да ты прям Дед Мороз!
— Я самый. И шарф этот у меня давно уже. Чего прицепилась-то? — буркнул Анатолий и выпрямился так резко, что носом уперся ей в грудь.
— Ну-ну… Ворчать стал совсем уж без меры. Опять тебе малого подбросили? Совсем Мария за сыном не глядит? — кивнула она на Богдана.
— Уехала она. В командировку,— сплюнув через плечо пояснил мужчина.
— Какая по счёту за месяц-то? Эх ты… Повесила она на тебя ярмо крепкое! Папаша хоть объявлялся?
Оксанка наклонилась к мальчику и широкой ладонью в варежке стряхнула снег с его шапки.
— Забыла бабка первую ночь… Давно он пропал из виду,— буркнул Анатолий сердито.— Не до сына ему – инвалидов ему не надо! Себе другого завёл – здорового… Вот так вот. Понял, Богдан? — грустно подмигнул он мальчику. Тот пожал плечами.— Не понял… Может оно и к лучшему…
— Нам решать – надо или нет – не положено,— примирительно выдохнула Оксанка паром прямо в лицо ребёнку. От неё пахло супами, котлетами да чем-то сладким… Богдан никак не мог вспомнить что именно – но желудок тут же напомнил о себе урчанием.
— Так вот… В садике он ничего не ест,— продолжил Анатолий.— Воспитательница ихняя – Александра – молоденькая такая – говорит: отворачивается от еды напрочь! Она ему предлагала по-всякому – а он всё «екает». Забрал я его домой теперь… Да дома пусто как зимой на пляже – шпротами же я его кормить не стану?! А он всё твердит своё «ек». Вот пусть сначала научится говорить правильно: скажет «есть» – тогда булку получит! Это моё последнее слово!
Оксанка несколько секунд молча смотрела на него исподлобья, руки упёрты в бока; нижнюю губу прикусила задумчиво… Потом вдруг со всей силы хлопнула своей широкой ладонью по худющей спине Анатолия так звонко, что тот еле устоял на ногах:
— Вот тебе моё последнее слово: голодным ребёнка держать нельзя! И никакой он тебе не инвалид – сам ведь говорил раньше: отставание есть… Так догоним мы это отставание! Догонишь ведь нас, Богдан? — обратилась она к мальчику с доброй улыбкой.
Тот только хлопал глазами да чувствовал неприятное сжатие внутри живота…
— Значит так: идём ко мне в столовую,— решительно заявила Оксанка.— Сегодня я выходная – Полина меня заменяет. Но уж как-нибудь уживёмся у плиты все вместе! За мной марш! Бедолаги мои!
Она махнула рукой уверенно и властно – будто перед ней был целый полк солдат под её командованием…
— Нам некогда… Домой пора,— шаг назад сделал Анатолий хмуро.
Не хотелось ему шататься по чужим углам сейчас… Не время было для этого…
Лучше уж добраться до квартиры кое-как; подняться с Богданом на восьмой этаж; пока лифт едет вверх – заставлять пацана нажимать кнопки; считать этажи вслух… Мальчик будет вырываться из руки деда; капризничать; а тот ругаться будет громко: мол вырастет безграмотным оболтусом!
Потом опять начнётся это бесконечное «ек»…
Так они вдвоём и ушли прочь сквозь снегопад…
А Оксанка долго ещё смотрела им вслед с грустью…
Ей хотелось заботиться о ком-нибудь… Всё равно о ком именно…
Накормить кого-то горячим супчиком… Обогреть теплом души…
Нет-нет!.. Не о таком как Анатолий мечталось ей заботиться — тот совсем ей был ни по нутру!
А вот о Богдане… этом пугливом мальчике…