В тот вечер собирались в театр, на «Щелкунчика», и не куда-нибудь, а в Хмельницкий. Билеты достались совершенно случайно — радость была огромная! У Марии, маминой любимицы и настоящей звездочки, было новое платье, и такси уже почти подъехало. Но вместо него приехала Скорая. Мария осталась дома, с обидой наблюдая, как мать уносят на носилках. Билеты пришлось выбросить.
С тех пор Анатолий возненавидел «Щелкунчика», а Мария — отца, который не позволил ей, уже шестнадцатилетней девушке, поехать одной в Хмельницкий дворец.
— Мария! Людка, ты что же не понимаешь? Мать умерла! — прошептал отец, сжимая в руках галстук. — Мамы больше нет…
Но Мария будто бы не осознала этого или просто была холодна до глубины души. Всегда такой оставалась: прижималась к матери ласково, словно кошка, но по-настоящему никого не любила. Все вокруг были ей что-то должны. И Богдан должен был соответствовать «норме»: вовремя начать лепетать, ползать и ходить.
А он не справился. Мария никому об этом не говорила, но знала: сама виновата в том, каким родился Богданчик. Она не хотела его появления на свет и даже во время родов сопротивлялась — кричала безумно и пыталась выбраться из кресла. В итоге упала… Богдан появился на свет прямо на полу и даже не закричал.
И теперь он никогда не кричал — даже в садике, когда дети носились по двору с криками и играли в «войнушку», он лишь тихо поддакивал им с краешку.
Когда Мария окончательно поняла: сын никогда не станет её гордостью — она охладела к нему совсем и старалась переложить заботу на деда.
Во время командировок Марии Анатолий забирал внука к себе. Утром перед работой отводил его в детсад; вечером приводил домой: мыл мальчика, расчёсывал волосы и жарил яичницу на двоих. Ели молча под звяканье вилок о тарелки. Анатолий наливал себе рюмку — после чего просыпался педагог.
После ужина он мыл посуду и усаживался рядом с расслабленным Богданом на диванчик: обнимал его за плечи и включал журнал «Юность» — выпуск за выпуском. Мальчику было скучно рассматривать портреты да непонятные картинки; а дед старательно тыкал его пальчиком в изображения и просил повторять слова вслух.
Богдан старался как мог: сначала внимательно следил за движением дедовых губ, трогал их пальцем; потом щупал свои губы и выдыхал что-то похожее на слово… Но путался часто; Анатолий раздражался; журнал летел обратно на стол; мальчик отправлялся спать.
Любил ли Анатолий своего внука? Он сам толком этого понять не мог… Наверное да… Просто не знал как это проявить или чем помочь…
— Ну вот! Детки мои дорогие! Налетайте! Богданчик – бери ложечку! — ворвалась Дарья Николаевна с подносом полным тарелок; поставила его посреди стола.
Мальчик отвернулся сразу же… И заплакал тихо.
В садике Александра больно прижимала ему губы рукой – пыталась хоть ложечку супа впихнуть внутрь… Было больно – мальчик извивался… Александра ругалась…
И Оксанка тоже будет ругаться…
Но всё вышло иначе.
Она уселась рядом – притащив табуретку поближе – расставила перед собой тарелки для гостей… Вздохнула тяжело… Анатолий начал есть первым – тепло разлилось по телу после холодной мастерской автобусного парка… аромат лаврового листа да солёных огурцов согрел изнутри…
— Сколько мы уж друг друга знаем с твоим дедом? Эх… лет тридцать точно будет… — начала Оксанка разговор с Богданом. — И всякое бывало у нас: ругались мы крепко… мирились потом… Он ведь замуж меня звал однажды – честное слово! — она кивнула весело и аккуратно вложила ложечку супа в приоткрытый ротик мальчика – то ли от удивления тот раскрылся… то ли от усталости… — Вкусно? Вот видишь! Надо всегда есть вкусное! А если невкусное – так лучше вовсе не есть! Жить надо так же – чтоб радостно!
— Да где ж та радость возьмётся-то?! Малец один остался без матери… а я ведь сам ничего толком не умею… Как ему помочь?! Его бы показать кому-нибудь толковому – может таблетки какие нужны? Так Мария упирается руками-ногами: мол диагнозов никаких ставить нельзя!.. А как тут без диагноза?! Парню жизнь ломают!.. — Анатолий надул губы сердито да покачал головой…
— Радость?.. Она всюду есть… Без неё совсем худо жить становится,— строго ответила Оксанка.— Я знаю это точно… Надо уметь радоваться… зубы сжать иногда крепко-крепко – но жить!
Она вдруг задумалась о чём-то своём… отвлеклась ненадолго… а Богдан тем временем раскрыл ротик снова как птенец малый – потянулся к зависшей ложке супа… потом протянул ручонку неловко да погладил Оксанку по плечу…
— Ай-ай-ай!.. Прости меня Санька!.. Задумалась я чего-то… сейчас-сейчас!… — спохватилась женщина; зачерпнула побольше супа посытнее да продолжила кормить мальчика…
Суп исчез быстро… Потом была котлета сочная до капель мясного сока под вилкой… пюре воздушное мягкое – тётя Оксанка рисовала там смешные рожицы прямо вилкой поверх картошки; а потом аккуратно размазывала обратно до ровной поверхности вместе с Богданчиком…
А затем настало время чая. К нему тётя принесла шарлотку ту самую обещанную: именно такую Дарья Николаевна всегда приносила когда приходила в гости; расцеловывала жену Анатолия наперебой со смехом добрым своим; потом усаживалась тяжело на табуреточку своей глыбой тепла да света…