Старенький вентилятор в углу кабинета натужно гудел, гоняя по комнате тягучий, душный воздух. Но облегчения это не приносило. Лопасти с тихим шелестом рассекали плотную, как кисель, атмосферу, насыщенную пылью архивов и напряжением.
Молодой терапевт Богдан сидел словно окаменевший — будто увиденное лишило его способности двигаться. Очки в тонкой металлической оправе медленно сползали к самому краю носа, вот-вот готовые упасть на ветхий листок.
Он уставился в раскрытую медицинскую карту так, словно перед ним была не история болезни, а приговор всему человечеству. Его пальцы на столешнице едва заметно дрожали — явный признак сильнейшего потрясения.
— Ярина… — голос врача предательски дрогнул и сорвался на фальцет, прежде чем окончательно стихнуть.
Я поправила леопардовый шарфик на шее, ощущая неприятный холодок вдоль позвоночника. Как обычно, компьютеры в поликлинике «зависли» безнадежно и надолго. Поэтому регистратура нехотя выдала мне бумажную карту — ту самую, которую должны были уничтожить еще в девяностых годах, но почему-то сохранили как памятник бюрократической эпохе.
— Что там такое, Богдан? — я попыталась изобразить очаровательную улыбку, хотя лицо напряглось от тревоги. — Может гастрит шалит? Или давление скачет из-за погоды? Мне бы просто рецептик обновить — и я побежала! У меня молоко убегает…
Богдан медленно поднял взгляд. В его глазах плескался дикий ужас человека, столкнувшегося с чем-то невозможным. Он молчал несколько секунд, будто собирался с силами.
— Хуже… — прошептал он наконец сдавленным голосом. Это слово прозвучало как приговор. — Намного хуже.
Он развернул карту ко мне лицом. На пожелтевшем листке бумаги поверх анализов крови за 1984 год криво была приклеена старинная справка. Буквы от печатной машинки плясали перед глазами, но смысл был предельно ясен.
— Вот здесь… — он указал пальцем на строчку так осторожно, словно боялся обжечься о бумагу. — «Свидетельство о смерти выдано 14 мая 1985 года. Причина: утопление в реке Хопёр при попытке спасти… ящик стеклотары».
В кабинете воцарилась гнетущая тишина; только вентилятор продолжал скрипеть своим вечным лязгом. Я сглотнула: горло пересохло мгновенно.
— Женщина… вы умерли в 1985 году! — выдохнул Богдан бледнеющим лицом. — Сорок лет назад! Вы понимаете последствия?
Внутри всё сжалось до боли: не страх перед законом охватил меня тогда – досада на собственную беспечность и злосчастное совпадение обстоятельств. Столько лет прятаться мастерски: менять города и документы… И всё рухнуло из-за того лишь, что в подвале третьей районной поликлиники не случилось вовремя аварии с трубами.
— Это ошибка! — резко произнесла я твердым голосом с металлическими нотками уверенности. — Доктор! Вы же видите меня перед собой: живая плоть! Я дышу! У меня есть пульс!
— Здесь стоит печать морга! — он постучал ногтем по блеклому сиреневому штампу на листке бумаги. — Пятый морг! Вы осознаёте значение этого? Либо это вопиющая халатность системы… либо я схожу с ума… Я обязан сообщить главврачу… полиции… ЗАГСу…
Слово «полиция» прозвучало как сигнал тревоги для моего организма – все инстинкты моментально включились.
Моя рука метнулась через стол быстрее змеи: ухватилась за хрупкий листок маникюренными пальцами так резко, что тот жалобно затрещал под натиском времени и силы.
— Нет!.. — вскрикнул Богдан и попытался прижать карту локтем к столу – но было уже поздно.
Я дернула страницу к себе так резко, что чуть не опрокинула подставку для ручек; бумага легко поддалась усилию руки – остался лишь рваный край внутри карты: неровный и зубчатый словно линия ЭКГ.
— Это сбой советской бюрократии! – прошипела я сквозь зубы и спрятала комканный документ за спину.– Ошибка паспортистки! И вообще – это был лимонад «Буратино», а не стеклотара! Кто станет тонуть ради пустых бутылок?!
Богдан застыл с открытым ртом; очки окончательно съехали вниз по носу; он смотрел на меня пристально – и в его взгляде начало зарождаться подозрение…
— Но постойте… откуда вам известно про лимонад?.. Если это ошибка?
— Не позволю вам додумать это вслух! – отрезала я резко и поднялась со стула.– Лечите живых пациентов доктор… У вас очередь за дверью стоит… А мертвые сами разберутся со своими бумагами!
Я вылетела из кабинета стремительно; дверь хлопнула позади так громко, что штукатурка посыпалась мелкой пылью с косяков стены.
Сердце бешено колотилось где-то возле горла; шум коридора заглушался внутренним гулом паники.
В кулаке я крепко держала свое прошлое – то самое прошлое, которое вдруг решило напомнить о себе самым неподходящим образом.
«Почти догадался», – мелькнула мысль во время стремительного бега к выходу из здания поликлиники.
Я неслась вниз по лестнице легко и стремительно – перепрыгивая через ступени так ловко, будто возраст мой был вполовину меньше паспортного.
В зеркале у входа промелькнуло отражение: ухоженная женщина со стильной стрижкой и яркой блузкой без намека на морщины или усталость.
Никто бы никогда не дал мне мои настоящие годы.
Но цифры на старой бумаге обладают пугающей силой над реальностью…
Ключ никак не хотел попасть в замочную скважину: руки дрожали предательски.
Наконец замок щелкнул – я вошла внутрь квартиры и прислонилась спиной к двери.
Прохлада дома обволакивала тело успокаивающим коконом безопасности…
Из кухни доносился сладкий аромат ванили вперемешку с запахом жареного творога.
Этот уютный домашний запах сейчас казался почти чудом…
— Ярина? – донесся бодрый голос Ростислава из кухни.– Ты уже дома? А я тут сырничков решил нажарить… Твои любимые: с изюмом да цедрой!
Ростислав… мой муж…
Ему тридцать пять лет…
Он уверен: мне сорок два…
А ведь тогда… у реки Хопёр… когда вся страна переживала перемены…
Мне исполнилось тридцать…
Математика беспощадна…
И договориться с ней невозможно…
Я сунула смятый лист бумаги глубже в карман плаща– позже обязательно уничтожу его…
Разулась тихонько– стараясь не шуметь– прошла на кухню,
натянув беззаботную улыбку поверх тревоги внутри себя…