Дверь с грохотом распахнулась внутрь, ударившись о стену и отлетев в сторону. Лариса переступила порог, словно вступала на территорию, которую давно считала своей — с выпрямленной спиной и торжествующим выражением лица.
— Вот и всё, — прошептала она, обводя взглядом опустевшую гостиную. — Хватит ждать. Хватит молчать.
Позади неё неуверенно топтались двое рабочих. Один из них, высокий, кашлянул в кулак:
— Ну… мы тогда пошли, Лариса. Всё сделали.
— Ступайте, голубчики, — махнула она рукой, даже не повернувшись к ним. Уже доставая телефон из сумки, она с нетерпением набрала сообщение той женщине, которую презирала всей душой — своей невестке.
«Я дома, Оксана. Можешь не торопиться возвращаться из отпуска. Григорий купил этот дом для меня. Время восстановить справедливость».
С нажимом ткнув по кнопке «отправить», Лариса представила себе лицо Оксаны в тот момент: как оно перекосится от злости и бессилия — и удовлетворённо усмехнулась. Она ждала этого целый год. С того самого дня, как ушёл её сын — её Григорий.
Она была убеждена: Оксана всегда врала. Сначала обвела вокруг пальца её мальчика, потом выжала из него последние силы… А теперь ещё и покушается на дом, который должен принадлежать ей — матери умершего сына. Но теперь всё иначе. Теперь она вернула своё.
Она сделала несколько шагов внутрь квартиры — чтобы прочувствовать вкус победы до конца — и застыла на месте.
Внутри было пусто. Совсем пусто.
Ни мебели, ни фотографий семьи на стенах или полках… даже детских игрушек не осталось ни одной. Только гул собственных шагов отражался от голых стен. В центре комнаты стояло одно-единственное кресло; напротив него — телевизор на низкой тумбе; на подлокотнике кресла лежал пульт и аккуратно сложенный лист бумаги.
Что-то было не так… Неправильно всё это выглядело. Тревога начала вытеснять чувство триумфа; по спине пробежал ледяной мурашки поток тревоги. Она подошла ближе и взяла листок в руки: письмо от Оксаны — написанное чётким почерком почти как у школьницы.
«Лариса. Я знала, что вы придёте сюда первой же возможностью. Поэтому всё подготовила заранее.
Сядьте.
Включите диск.
Это важно».
Какая наглость! Какая самоуверенность! Она скомкала бумагу в кулаке… но почему-то не выбросила её сразу же: что-то в этой странной обстановке заставляло подчиниться невидимому сценарию.
Она опустилась в кресло так легко… будто оно ждало её долгие годы.
Взяла пульт.
Нажала кнопку.
Экран вспыхнул холодным голубым светом…
Я сидела у моря и наблюдала за тем, как мой пятилетний Матвей роется в песке: он строил замок с башнями и рвом вокруг них.
Солнце приятно грело кожу; воздух был наполнен запахами соли и кокосового крема для загара.
Телефон завибрировал у меня в ладони.
Сообщение от неё.
«Я дома, Оксана…»
Я дочитала до конца.
Уголки губ дрогнули от сдержанной улыбки.
Значит… получилось.
Она попалась в ловушку.
План созревал долгое время.
После смерти Григория его мать словно утратила разум: скрытая неприязнь превратилась в открытую ненависть ко мне.
А последней каплей стала её угроза по телефону:
«Ты только попробуй уехать отдыхать – я вернусь домой сама! И никакие двери меня не остановят».
Тогда я поняла: замки бесполезны.
Нужно было другое решение…
Что-то такое,
что сможет пробить её броню из гордыни
и разрушить иллюзию власти над прошлым…
И только один человек мог это сделать по-настоящему.
Под предлогом ремонта я за два дня вывезла почти всё имущество – мебель,
вещи,
игрушки Матвея – на склад хранения.
Оставила лишь кресло,
телевизор
и диск…
Диск,
который Григорий записал за месяц до аварии…
После очередной тяжёлой ссоры со своей матерью он пришёл домой подавленный,
словно опустошённый изнутри…
— Она меня совсем не слышит больше… Оксана…
— сказал он тогда тихо —
она любит образ во мне…
не меня самого…
И эта любовь душит…
В ту ночь он сел перед камерой —
просто чтобы выговориться —
и говорил почти час:
о детстве,
о любви к ней,
об обидах,
которые та сама себе причиняет…
О том,
что настоящая его семья теперь —
это я
и Матвей…
Что этот дом стал нашим убежищем…
Я сохранила запись…
Не ради мести…
Просто чувствовала:
настанет день —
и она понадобится…
Вот он настал…
Мой последний ход
в этой бессмысленной войне…
— Мама! Смотри! — закричал Матвей вдруг радостно,
показывая на волну,
которая смывала его песчаный замок:
— Настоящее цунами!
— Вижу тебя… родной мой… —
улыбнулась я ему
и удалила сообщение свекрови без колебаний —
Теперь остаётся только ждать…
Лариса сидела неподвижно перед экраном телевизора;
грудь наполнялась смесью раздражения
и странного напряжения;
ей было унизительно подчиняться воле этой девчонки…
— Что ты там придумала?.. дрянь такая… —
прошипела она сквозь зубы —
слёзную драму? фотографии? жалкие попытки вызвать жалость?
Она была уверена:
увидит жалобную речь Оксаны или сентиментальный монтаж под музыку –
низкий ход для такой женщины…
Но ей нужно было посмотреть это видео –
если уж потом выбрасывать телевизор –
то хотя бы знать точно,
какую гадость та задумала…
Палец нажал «Play».
Экран сначала потемнел…
а затем ожил…
На нём появилось лицо…
Его лицо…
Григорий…
Живой…
Усталый…
Смотрящий прямо ей в глаза…
Лариса вздрогнула всем телом;
сердце болезненно кольнуло внутри груди;
это невозможно!
Это сон!
Подделка!
Бред!
— Мам… —
произнес он тихо…
его голос заполнил комнату —
голос,
которого она не слышала уже целый год —
Мама… если ты сейчас смотришь это видео… значит… всё зашло слишком далеко…
Её пальцы судорожно сжали подлокотники кресла;
дышать стало тяжело…
— Я знаю… ты любишь меня…
Знаю…
что всё делаешь якобы ради любви…
Но твоя любовь стала тяжёлым грузом…
Для меня…
Для Оксаны…
Для всех нас…