Но в её голосе звучала… надежда. Наивная, почти детская. А вдруг? А если всё-таки она изменилась? Может, то видео действительно пробудило в ней что-то человеческое?
Мы встретились в парке. Она выглядела иначе — опрятная, в светлом пальто, с аккуратно уложенными волосами. Ни намёка на траур, ни следа прежней мрачности. Принесла Матвею дорогую игрушечную машинку. Улыбалась, говорила о «личных границах», о «проекциях», о том, как работает над собой.
Но глаза… они не улыбались. В них таилась тень. И тот взгляд, которым она одаривала Матвея — он был не просто ласковым. В нём сквозила одержимость. Это было нечто иное — точно не любовь.
— Я просто хочу быть бабушкой, — произнесла она тихо. — Можно мне забирать его по средам?
Я замялась. Всё происходило слишком гладко и быстро.
— Давайте начнём понемногу, — ответила я осторожно. — Мне нужно время.
— Конечно, конечно, — кивнула она с пониманием. — Я не собираюсь давить.
Но давление ощущалось. Мягкое и едва уловимое. Она присылала статьи «в тему», якобы полезные советы по воспитанию детей. Случайно появлялась у детского сада: стояла под деревом с улыбкой и говорила: «Просто проходила мимо… Захотелось взглянуть на внука».
Мир, который я так старательно выстраивала после шторма, начал снова рассыпаться на куски. Я чувствовала: вокруг меня сплетается тонкая паутина из притворной заботы, из улыбок и тщательно подобранных слов.
А потом раздался звонок от воспитательницы:
— Оксана, ваша свекровь пришла за Матвеем. Говорит, вы просили её его забрать… Это правда?
Кровь застыла в жилах. Я ничего подобного не говорила! Более того — я даже не рассказывала ей адрес садика.
— Никому его не отдавайте! — прошептала я резко и схватила ключи.
Я неслась по улицам города как безумная: игнорировала сигналы светофоров и сирены машин позади себя. В голове билась одна мысль: только бы успеть вовремя.
Когда я ворвалась в здание сада, сердце оборвалось от увиденного.
Лариса сидела на маленьком детском стульчике; Матвей смеялся рядом с ней и катал машинку по полу у её ног; воспитательница смотрела на них с умилением; а лицо свекрови озаряло мягкое выражение радости.
— Мамочка! — закричал Матвей и бросился ко мне навстречу.
— Оксана! Как хорошо, что ты приехала! — сказала Лариса с показной теплотой в голосе и поднялась со стула. — Я уже начала волноваться… Хорошо хоть была неподалёку!
Она говорила громко и выразительно – для публики вокруг нас: чтобы все слышали её доброжелательность; чтобы выставить меня неблагодарной или даже сумасшедшей; чтобы посеять сомнение – а вдруг это действительно я забыла?
— Что вы здесь делаете? — спросила я холодно и крепче прижала сына к себе.
— Разве ты сама не просила? – удивлённо вскинула брови она.— Ты ведь говорила утром про задержку… Я же бабушка – должна помогать!
Я смотрела ей прямо в глаза – впервые видя за этой маской заботы хищную сущность охотника: терпеливого, расчётливого… безжалостного под прикрытием добродетели.
— Я вас ни о чём не просила, — отчеканила я твёрдо.— Пойдём домой, Матвей.
Мы вышли под взгляды окружающих – осуждающие или сочувствующие… Но все они будто подтверждали одну роль: злой матери-эгоистки, мешающей бабушке общаться с ребёнком.
Дома я опустилась прямо на пол прихожей – сердце колотилось так сильно, что казалось вот-вот вырвется наружу… Всё то хрупкое равновесие мира вокруг меня рухнуло за один день: чувство безопасности исчезло вместе с последней иллюзией…
Иллюзией того, что с ней можно договориться.
Что она способна измениться.
Что внутри неё осталось хоть капля человечности…
Это больше не была борьба за ключи от квартиры или личные границы.
Это превратилось в войну.
За самое дорогое.
За моего сына.
И тогда до меня дошло: если продолжу лишь защищаться – проиграю.
Потому что она будет идти до конца.
Она будет лгать без стыда,
манипулировать жалостью,
играть на чувстве вины…
Использовать Матвея как щит,
как рычаг давления,
как оружие против меня…
И однажды,
когда силы иссякнут
и защита ослабнет —
она нанесёт последний удар
и уведёт его навсегда…
В тот вечер после сцены у садика
я сидела на полу прихожей
и поняла:
хватит быть жертвой.
Хватит надеяться на чудо.
Видео с Григорием было последней попыткой достучаться до неё…
Но там нечего было пробуждать —
не было сердца —
была только цель…
Теперь цель появилась у меня:
защитить своего сына любой ценой.
Я открыла ноутбук,
нашла папку «Григорий» —
там были его записи,
его лицо,
его последние слова…
Просмотрела всё снова…
А затем создала новую папку:
«Доказательства».
Первым туда легла аудиозапись разговора с воспитательницей.
Я включила запись ещё тогда —
когда почувствовала усиливающееся давление…
Теперь это стало уликой:
она солгала хладнокровно,
под маской доброжелательности…
Потом начала писать.
Не эмоции —
факты:
даты,
время встреч,
места появления…
Каждый её звонок;
каждое внезапное появление возле сада;
каждое сообщение между строк обвинявшее меня в плохом материнстве;
каждая фраза про то,
что ребёнку нужна «настоящая семья»…
Описала встречу в парке —
её слова про «границы» и «проекции» —
с той самой язвительной интонацией,
с которой она их произносила…
Я собирала доказательства
не болезни —
а стратегии поведения…
Мне больше была не нужна справедливость…
Мне нужен был закон…
Официальный запрет…
Чтобы она даже приблизиться к моему сыну больше не могла…
На следующий день первой позвонила ей сама.
Голос держался ровным –
почти дружелюбным:
— Лариса Ивановна*, здравствуйте… Простите за вчерашнее… День был тяжёлый… Не справилась немного…
— Ой да ладно тебе! Что ты! Всё понимаю! – ответила она весело… И я услышала это торжество внутри её интонации…
Она уже считала себя победительницей…