«Игорь, с отцом случилось… Инсульт».
Звонок от соседки оборвал меня прямо на совещании в моём офисе в Киеве.
Мир, построенный из KPI и жёстких сроков, на мгновение пошатнулся.
В голове сразу прозвучал внутренний голос менеджера: «Ладно, беру отпуск на две недели.
Приеду, организую уход, найму сиделку и вернусь».
Я направлялся в родной город с чётким замыслом и тихой досадой, что этот «проект» свалился на меня.
Я полагал, что еду спасать беспомощного старика — своего когда-то сильного отца.
Но как же я ошибался.
Я и представить не мог, что на самом деле направляюсь спасать себя самого от самого себя, и что ключ к этому спасению окажется спрятан в простой кастрюле маминого борща.
***
Телефонный звонок тёти Галины, соседки, застал Игоря на совещании. «Игорь, с отцом беда… Инсульт.
Он в больнице, левый бок не слушается».
Его мир, состоящий из презентаций, KPI и дедлайнов, на мгновение рассыпался в пыль из пикселей. «Еду», — коротко ответил он и, собирая ноутбук со стола, мысленно прокладывал маршрут решения кризиса.
Киев — областной центр.
Пара недель, максимум.
Поставлю отца на ноги, найму сиделку и вернусь к своей упорядоченной жизни.
Так он думал.
Квартиру отца открыл привычным ключом.
Первое, что поразило — запах.
Смесь корвалола, старой пыли и чего-то кислого, больничного.
Это был запах беспомощности.
Он перечеркнул все детские воспоминания о доме, наполненном ароматом пирогов и отцовским одеколоном «Шипр».
Владимир Сергеевич сидел в кресле, укрывшись старым пледом в шотландскую клетку.
Он не повернул головы.
Лишь глаза, острые и ещё ясные, пронзительно смотрели на сына.
Правая сторона лица была жива, на ней даже мелькнула знакомая саркастическая усмешка.
А левая… левая была неподвижной маской.
Уголок рта опущен, щека обвисла, глаз смотрел пусто.
Могучий и громкоголосый Владимир Сергеевич, который одной левой чинил «Жигули» и мог перекричать любой футбольный матч, сжался, усох и превратился в свою собственную бледную тень.
— Приехал… — голос звучал чуждо и сипло.
Отец с усилием ворочал языком. — А я думал, не дождусь.
Дела, наверно, столичные.
Игорь сглотнул комок, застрявший в горле.
Хотелось сказать что-то тёплое, правильное, но вышло лишь официальное: — Как ты, пап?
Что врачи говорят? — Врачи… — отец махнул здоровой правой рукой. — Врачи говорят своё.
Лежать, глотать, махать рукой.
Реабилитация.
Пустяки.
Мне работать надо.
В гараже дел по горло.
Игорь осмотрел комнату.
Всё та же стенка, тот же ковер на стене.
Но на полированной поверхности серванта, рядом с фотографией молодой улыбающейся мамы, теперь лежали упаковки с таблетками и тонометр.
Пыль покрывала всё тонким слоем, выдавая, что крепкая хозяйская рука давно сюда не заходила. — Какой гараж, пап?
Тебе вставать пока нельзя.
Нужно придерживаться режима.
Я здесь… на пару недель.
Помогу, всё устроим. «Пару недель».
Он произнёс это вслух, чтобы убедить себя самого.
Чтобы очертить границы этого вязкого, пропахшего лекарствами мира. — Пару недель… — повторил отец, в его глазах мелькнула то ли насмешка, то ли горечь. — Благодетель.
Ну, давай, налаживай.
Вон, утка под кроватью.
Вынеси.
И окно приоткрой, дышать нечем.
Первая ночь оказалась адом.
Отец стонал во сне.
Игорь несколько раз просыпался, подходил, поправлял одеяло, давал воды.
Он чувствовал себя чужим в этом доме.
Он был здесь не сыном, а сиделкой.
Внутри боролись раздражение и жалость.
Жалость к сломленному старику, и раздражение на него же за то, что его слабость разрушила привычный Игорю образ сильного отца, которого можно было любить на расстоянии, изредка поддерживая деньгами и короткими звонками.
Теперь расстояние исчезло.
Между ними было всего два метра и густой, тяжёлый запах беды.
Утром, невыспавшийся и раздражённый, он стоял у плиты, не зная, с чего начать. — Кашу свари, — прозвучало из комнаты. — Овсяную.
Но не эту вашу… быстрорастворимую дрянь.
Нормальную.
На воде.
Без сахара.
Игорь открыл шкаф.
«Геркулес» в картонной упаковке.
Он тупо смотрел на неё, пытаясь вспомнить, как вообще варят кашу.
В его киевской жизни завтрак появлялся из кофейни внизу или доставлялся по заказу из приложения.
Он ощутил острый укол детской беспомощности.
Он, успешный проектный менеджер, не умел приготовить кашу для собственного отца.
Он засыпал хлопья в кастрюлю, заливал водой, включал плиту.
Каша начала кипеть, шипеть, комковалась. — Не устроишь пожар, менеджер? — ехидно прокомментировал отец из комнаты, точно угадав его состояние.
Игорь принес тарелку с серой, клейкой массой.
Отец поковырял её ложкой. — М-да… Руками ты умелыми под другое делаешь.
Под мышку — компьютер.
Ладно, давай.
Воевать так воевать.
Он съел две ложки и отодвинул тарелку.
Игорь молча унёс её, вылил остатки в мусор и, опершись на раковину, долго смотрел в окно на серый двор.
Две недели.
Он должен продержаться всего две недели.
***
Дни сливались в один долгий, монотонный ритуал.
Подъём, приём таблеток по часам, неловкий массаж, который Игорь выполнял, следуя видео из интернета, попытки помочь отцу с гимнастикой для парализованной руки.
Затем завтрак, обед, ужин.
Тишина, прерываемая лишь тиканьем часов и новостями по телевизору.
Отец большую часть времени молчал, погружённый в мысли, но его острый взгляд внимательно следил за каждым движением сына, оценивая, комментируя и чаще — критикуя. — Ты рубашку надеваешь неправильно, всю шею сдавил.
— Ложку держи нормально, а не как экскаватор.
— Почему ходишь, словно сонная муха?
Бодрее надо, бодрее!
Игорь стиснул зубы и молчал.
Спорить было бессмысленно и жестоко.
Он понимал, что эта придирчивость — единственное, что осталось у отца от прежней власти над миром.
Единственный способ показать, что он ещё здесь, что он ещё значит что-то.
Но понимание не снимало глухого, подступающего к горлу раздражения.
Он ловил себя на мысли, что считает дни. «Осталось двенадцать… десять… восемь…»
Однажды, пытаясь накормить отца жидким супом из пакетика, он услышал: — Это не еда.
Борща хочу.
Настоящего.
Как мама варила.
Сердце Игоря екнуло.
Борщ.
Мамин борщ.
Это был не просто суп.
Это символ их целой, прошлой жизни.
Густой, наваристый, с чесноком и сметаной.
Мама варила его в большой кастрюле, и его аромат наполнял всю квартиру, обещая уют и покой.
После её смерти отец пытался готовить сам.
У него получалось похоже, но всё равно не то.
А Игорь… он даже не пробовал.
Зачем?
В Киеве полно мест, где можно заказать любой борщ — украинский, киевский, постный, с пампушками…
— Я не умею, пап, — признался он честно.
— А ты попробуй, — упрямо сказал отец. — Что там сложного?
Мясо, свёкла, капуста.
Не бином Ньютона.
Это был вызов.
И Игорь его принял.
Он отправился на рынок, тщательно выбирая овощи, как видел когда-то у отца.
Купил кусок говядины на косточке.
Вернулся на кухню, чувствуя себя самозванцем.
Действовал наугад, опираясь на смутные детские воспоминания.
Вот мама чистит свёклу, вот отец бросает в бульон лавровый лист… Через два часа кухня напоминала поле боя.
Всё было в красных брызгах.
Сам Игорь — в пятнах и испарине.
В кастрюле бурлило нечто свекольного цвета.
Он попробовал.
Кисло.
Пресно.
Жидко.
Запах был резким, уксусным.