Игорю стало больно и жалко смотреть на него.
Не та поверхностная жалость, что испытывалось в первые дни, а глубокое, искреннее чувство, похожее на сыновнее сострадание.
Он опустился на колени и бережно обнял отца за плечи. — Ну что же ты, бать… Ну что же.
Воровство и обман — это постыдно.
А болеть — вовсе не стыдно.
Ничего, мы справимся.
Слышишь меня?
Мы вместе пройдём через это.
Он повторил слова отца, но теперь они прозвучали иначе.
Не просто как случайное повторение, а как его собственное, осознанное убеждение.
Помог отцу подняться и аккуратно посадил на кровать.
Тот дрожал всем телом.
Игорь принес воды и накрыл его пледом. — Посиди со мной, — тихо попросил отец.
Игорь уселся на край кровати.
Молчание длилось долго.
Тиканье часов отсчитывало секунды нового взаимопонимания. — Я перед твоей матерью виноват, — вдруг произнёс Владимир Сергеевич, глядя в темноту. — В последние месяцы, когда она болела… Я с работы не уходил.
Думал, деньги важнее всего.
Проекты, сдача объекта… А ей, наверное, просто хотелось, чтобы я был рядом.
Вот так.
А я… я боялся.
Боялся видеть её слабой.
Не мог.
Приходил вечером, спрашивал «как ты?» и сразу убегал в гараж.
Убегал от самого себя.
Думал, что я сильный.
А на самом деле — трус.
Вот и остался один… как перст.
Игорь слушал, а в его голове всплывали картины прошлого, но теперь под иным углом.
Вечно занятой отец, его резкость, нежелание говорить о чувствах… Раньше это казалось ему черствостью и эгоизмом.
Теперь же он понял — это был страх.
Страх слабости, своей и чужой.
Страх, который отец скрывал за работой, грубостью, своей «старой гвардией».
Он вовсе не был плохим.
Он просто не умел поступать иначе.
Он был сыном своего времени, где мужчин не учили открыто говорить о любви и слабости, а учили «держаться».
— Я тоже боялся, папа, — тихо признался Игорь. — Когда ты заболел.
Боялся сюда приехать.
Думал, не справлюсь.
Отец повернул голову к нему.
В полумраке их взгляды встретились.
Впервые за много лет они заговорили на одном языке.
На языке уязвимости. — Ничего, — Владимир Сергеевич положил свою здоровую, тяжёлую руку на ладонь Игоря. — Учишься.
У тебя хорошо получается.
И… борщ у тебя отличный.
Настоящий борщ.
Игорь сжал его ладонь.
Она была тёплой и шершавой.
Рука его отца.
В ту ночь он не вернулся на диван.
Задремал в кресле у кровати отца, и впервые за долгое время ему не снились дедлайны и совещания.
Вместо этого он видел мамину кухню и запах её борща. *** После той ночи что-то неуловимо, но окончательно переменилось.
Владимир Сергеевич, словно сбросив груз стыда, начал с удвоенной силой бороться за восстановление.
Он упорно, до изнеможения, выполнял упражнения, которые показывал приходивший к нему реабилитолог.
Пытался одеваться самостоятельно, ворча и ругаясь, но отказываясь от помощи.
Левая рука всё ещё висела безжизненно, но в ноге появилась некая живость.
Спустя неделю он, опираясь на ходунок, сделал первые шаги по комнате. — Смотри, Игорь!
Иду! — в голосе звучала мальчишеская гордость. — Скоро на танцы пойду!
Игорь смотрел на него, и в душе смешались разные чувства.
Безусловно, радость.
Гордость.
Но вместе с ними — странная, почти паническая тревога.
Его миссия приближалась к завершению.
Отец вставал на ноги. «Пара недель» растянулась уже на месяц, и совсем скоро можно будет возвращаться в Киев.
Но мысль об этом уже не приносила облегчения.
Она вызывала пустоту.
Он привык к этому образу жизни.
К утренней каше, таблеткам по расписанию, вечерним разговорам ни о чём перед телевизором.
Он привык быть нужным.
Жизнь в Киеве, с её вечной суетой и поверхностными контактами, теперь казалась далёкой и несколько бессмысленной.
Что он оставит там после себя?
Отчёты в папках на сервере?
А здесь… здесь он помогал человеку вернуться к жизни.
Роли менялись.
Теперь отец пытался командовать на кухне. — Ты картошку в борщ режешь слишком крупно!
Нужно мельче! — А ты опять свою «модную» морскую соль сыпешь?
Нужно обычную, советскую!
В ней сила!
Игорь не спорил.
Он лишь улыбался про себя, замечая, что начал отращивать усы — точно такие, как у отца на старых фотографиях.
Его борщ достиг совершенства.
Он стал готовить его теперь раз в три дня, и это превратилось в их главный ритуал.
Отец съедал полную тарелку, отодвигал её и говорил свою коронную фразу: «Хороший борщ.
Можно добавки».
Однажды Игорь сидел на кухне, просматривая рабочую почту на ноутбуке.
Десятки писем с пометкой «Срочно!».
Коллеги требовали его внимания, проекты горели.
Раньше он почувствовал бы прилив адреналина, а сейчас — лишь усталость.
В кухню, тихо шаркая, вошёл отец.
Он уже передвигался с одной тростью. — Опять в свою шарманку уставился? — проворчал он, заглядывая через плечо. — Отдыхай.
Глаза испортишь. — Работа, папа.
Там без меня всё развалится. — Ерунда, — отрезал отец. — Незаменимых нет.
Это я тебе как старый производственник говорю.
Пока ты тут со мной возишься, там уже другой менеджер твоё место занял.
Раньше такие слова вывели бы Игоря из себя.
Но теперь он рассмеялся. — Может, ты и прав. — Я всегда прав, — серьёзно ответил отец.
Он взял со стола яблоко и начал неуклюже чистить его одной рукой.
Нож часто соскальзывал.
Игорь молча взял яблоко и нож, быстро и ловко очистил фрукт, разрезал на дольки и положил на блюдце. — Ешь.
Отец взял дольку, пожевал. — Спасибо.
Знаешь… я тут подумал… Когда ты уедешь… Может, сиделку и не надо.
Сам справлюсь потихоньку.
Соседка за продуктами сходит. — Ты уверен? — сердце Игоря ёкнуло. — Уверен.
Я не маленький.
А ты… Ты давай, поезжай.
Жизнь у тебя своя.
Не стоит тут со стариком киснуть.
Он сказал это так просто, так обыденно, что Игорь растерялся.
Вот оно.
Разрешение, которого он ждал.
Свобода.
Но вместо радости он ощутил укол обиды.
Так быстро?
Так легко меня отпускают? — Я пока не решил, когда уеду, — пробормотал он, закрывая ноутбук. — Может, ещё на недельку останусь.
Борщ только закончился.
Нужно новый варить.
Отец внимательно посмотрел на него, и в его колючих глазах мелькнула хитрая, всё понимающая улыбка. — Ну, вари.
Если кончается — надо варить.
Это святое дело.
Игорь понял, что попался в собственную ловушку.
Он приехал сюда, чтобы помочь отцу, а теперь сам не мог уехать, потому что эта помощь, эта рутина, этот борщ стали для него опорой.
Он больше не хотел убегать от отца.
Он боялся убегать от самого себя — нового себя, которого нашёл в этой старой, пахнущей корвалолом квартире. *** — А давай на дачу съездим? — однажды предложил Владимир Сергеевич.
Август был тёплым и сухим. — Воздухом подышу.
Да и проверить надо, не обвалилась ли там крыша без меня.