Да и проверить нужно было, не развалилась ли крыша без его присутствия.
Задумка казалась безумной.
Дача стояла в тридцати километрах от города, по разбитой грунтовой дороге.
Однако, увидев, как загорелись глаза отца, Игорь не смог отказаться.
Это была не просто поездка.
Это была экспедиция в мир, где отец вновь чувствовал себя хозяином.
Старенькая «шестёрка» отца, простоявшая в гараже несколько месяцев, завелась с третьей попытки, выпустив сизый дымок.
Игорь сел за руль.
Отец расположился рядом, на пассажирском сиденье, и всю дорогу давал ценные советы: «Здесь яма, держись правее!», «Не спеши, двигателю нужна передышка!», «Вот тут мы с мамой грибы собирали, помнишь?».
Игорь не раздражался.
Он слушал и кивал.
Он вёз отца не просто на дачу.
Он вёз его в его воспоминания.
Дачный домик встретил их запахом сухой древесины и мяты.
Пыль и паутина в углах, но все вещи стояли на своих местах.
На стене висел выцветший календарь прошлого года.
Игорь открыл окна, впуская солнечный свет и аромат яблок с сада.
Отец, опираясь на трость, обошёл свою территорию.
Осмотрел яблони, потрогал покосившийся штакетник забора, задержался у грядки, где когда-то мама выращивала свои знаменитые помидоры. — Всё заросло… — вздохнул он. — Нужны руки.
Они не занимались ничем особенным.
Игорь набрал воды из колонки.
Отец сел на старую скамейку под яблоней и просто наблюдал.
Смотрел на дом, на сад, на небо.
Игорь нашёл в сарае отцовские инструменты и подтянул петли на скрипучей двери веранды.
Работа шла легко и быстро.
Отец следил за ним, время от времени вставляя замечания: «Тяни сильнее!», «Этот гвоздь криво забил, переделай».
Это было их привычным способом общения, но теперь оно не ранило, а согревало.
Позже они сидели на крыльце и пили чай из термоса, который Игорь предусмотрительно взял с собой.
Чай с чабрецом, как любила мама. — Помнишь, как мы с тобой крышу тогда покрывали? — внезапно спросил отец. — Тебе было около пятнадцати.
Тощий, высокий.
Я боялся пускать тебя наверх, думал, ветром сдует.
А ты залез и начал таскать рубероид.
Упрямый был.
В меня.
Игорь вспоминал.
Он гордился тогда, что отец доверил ему взрослую работу.
Помнил запах горячего гудрона и то, как они, уставшие и запачканные, ели холодную окрошку прямо из кастрюли. — Тогда я обижался на тебя, — неожиданно признался Игорь. — Ты обещал взять меня на рыбалку с ночёвкой, а заставил вкалывать на даче.
Отец улыбнулся. — Дела были важнее, сынок.
Так всегда казалось.
Есть важные дела — работа, стройка, крыша.
А есть пустяки — рыбалка, разговоры.
Но потом понимаешь, что всё наоборот.
Что крыша сгниёт, работа забудется, а вот то, что так и не съездил с тобой на рыбалку, — до сих пор стоит в горле.
Они замолчали.
Вокруг стрекотали кузнечики.
Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежно-розовые оттенки.
В этой тишине, в этом покое Игорь вдруг ощутил, как многолетняя, застарелая обида на отца — за его вечную занятость, за резкость, за то, что он не был таким, каким Игорь хотел его видеть, — просто растворилась.
Исчезла.
Он посмотрел на профиль отца — постаревший, покрытый морщинами, но такой родной.
И понял, что приехал сюда не спасать и не помогать.
Он приехал прощать.
А оказалось, что прощать было нечего.
Лишь непонимание.
Две жизни, шедшие параллельно и лишь сейчас, на исходе одной из них, наконец-то пересекшиеся. — Пора домой, пап, — сказал он мягко. — Холодает. — Пора, — согласился отец.
Он поднялся, опёрся на трость и в последний раз оглядел сад. — Ничего.
В следующем году приедем — грядки вскопаем.
Вместе.
Это было обещание.
И Игорь знал, что они его выполнят.
Дорога назад, в сгущающихся сумерках, прошла в тишине.
Но она была наполнена не отчуждением, а взаимопониманием и спокойствием. *** День отъезда наступил незаметно.
Игорь складывал свои вещи в небольшую сумку.
Спортивный костюм, ноутбук, несколько футболок.
Он приехал сюда с таким же набором почти два месяца назад, но уезжал уже совсем другим человеком.
Квартира перестала казаться ему чужой и враждебной.
Она наполнилась новыми смыслами.
Запах корвалола смешался с ароматом свежесваренного борща, стоявшего на плите в большой кастрюле — «стратегического запаса» для отца на несколько дней.
Владимир Сергеевич, уже довольно уверенно передвигавшийся по квартире, наблюдал за сборами, сидя в своём любимом кресле.
Он был одет не в старый халат, а в чистую рубашку и брюки.
Как будто на праздник. — Всё собрал?
Зубную щётку не забыл? — его голос был нарочито бодрым, но в глазах читалась тоска. — Всё взял, пап.
Не волнуйся.
Игорь застегнул молнию на сумке.
Всё.
Время пришло.
Он подошёл к отцу.
Что говорить в такие моменты?
Слова казались излишними и неискренними. — Билеты на поезд взял.
Через два часа. — На поезд — это правильно, — кивнул отец. — Гнать на машине столько часов — устанешь, береги себя.
Он протянул Игорю крепкую руку.
Игорь пожал её, но вместо того, чтобы отпустить, вдруг сделал шаг вперёд и неловко, по-мужски, обнял отца за плечи.
Он почувствовал, как под его ладонью задрожала худая спина.
Отец похлопал его по спине своей тяжёлой рукой. — Давай, балбес, езжай уже, — голос его неожиданно дрогнул. — Нечего тут сырость разводить.
Игорь отошёл. — Ты… звони, если что.
Сразу.
Не тяни. — Позвоню.
Куда мне деться, — усмехнулся отец. — Борщ кончится — позвоню.
Они оба понимали, что дело не в борще. — Я всё-таки нашёл сиделку, — сообщил Игорь. — Тётю Веру, с третьего этажа.
Она будет заходить дважды в день, помогать, если что.
Я заплатил ей на месяц вперёд.
Отец хотел возразить, но посмотрел на сына и лишь махнул рукой. — Ладно.
Пускай приходит.
А то и правда, один одичаю.
Уже у дверей Игорь оглянулся.
Владимир Сергеевич стоял посреди комнаты, опираясь на трость.
Это был не сломленный инвалид, каким он был в первый день, а просто пожилой человек, усталый, но не побеждённый.
Их взгляды встретились.
В них не было ни обиды, ни сожаления.
Лишь тихая грусть прощания и тёплая, выстраданная любовь. — Ты, это… рецепт не забудь, — сказал отец. — Не забуду, пап, — улыбнулся Игорь. — Он теперь у меня в голове.
Он ехал в такси на вокзал, и за окном мелькал знакомый с детства город.
Он не испытывал облегчения от ухода.
Наоборот, внутри была лёгкая грусть и странное чувство наполненности.
Он думал о том, что эта «репетиция ухода» — так он про себя называл эти два месяца — на самом деле стала репетицией новой жизни.
И для отца, который учился заново ходить и доверять.
И для него самого, который учился заново любить.
Поезд тронулся.
Игорь смотрел на убегающий перрон и думал, что обязательно вернётся.
Не через год, не по звонку о беде, а просто так.
Через месяц.
Привезёт отцу какие-нибудь столичные гостинцы и сварит новую кастрюлю борща.
Он достал телефон, чтобы сообщить начальнику, что выйдет на работу с понедельника.
Но вместо этого открыл контакты и нашёл номер «Папа».
Набрал сообщение: «Я сел в поезд.
Всё хорошо».
Спустя минуту пришёл ответ, набранный, очевидно, одним пальцем: «Счастливо.
Ерунда на постном масле.
Прорвёмся».
Игорь улыбнулся и убрал телефон.
За окном проносилась Украина.
Он возвращался в свою киевскую жизнь, но уносил с собой нечто бесценное.
Рецепт настоящего борща и простое понимание, что прощение — это не дар другому.
Это дар самому себе.