— Ну что ты, Ярина? Может, передумаешь? Мы ведь всё-таки родня.
— Родство определяется не бумагами, Дмитрий, а поступками.
Постепенно всё вернулось на круги своя. Я вновь научилась находить радость в простых вещах: утренний чай с ромашкой, мурлыкающая кошка у окна, аромат домашнего варенья.
По воскресеньям я иногда наведывалась в тот самый хоспис. Там были дети — хрупкие, с кожей почти прозрачной и глазами, полными жизни сильнее любой взрослой души. Они рисовали, смеялись и называли меня «Ярина-Чудо». Я приносила им пироги и читала сказки.
И действительно произошло чудо — я начала дышать иначе, глубже. То, что казалось финалом, обернулось началом нового пути.
С приходом весны пришло письмо от Владиславы.
«Тётя Ярина, мы понимаем: были неправы. Если сможешь — прости нас. Тогда я не осознавала, как это выглядело со стороны… Просто долги давили со всех сторон… Мы тебя любим».
Я прочитала и не смогла сразу ответить. Любовь ли это — сказать трудно. Но я поняла одно: обиды больше нет. Потому что осознать — не значит простить, но означает отпустить.
Прошёл год после болезни. Я стояла у окна и наблюдала за тем, как март заливает город солнечным светом. На столе лежал конверт с новой справкой от врача: сердце восстановилось полностью. И тогда мне подумалось — жизнь всё же умеет быть справедливой.
Она забирает то ложное и наносное, чтобы освободить место для настоящего.
Позже Лариса рассказала мне: Владислава с мужем продали квартиру и перебрались куда-то под Полтаву. Брат изредка звонил — говорил спокойно и учтиво, но уже без прежней надежды на близость.
А я… я просто жила дальше. Каждый вечер зажигала лампу у кресла, наливала себе чай и шептала:
— Благодарю Тебя за ту реанимацию… Без неё я бы умерла при жизни — незаметно для самой себя.
Теперь же даже когда слышу капельницу за больничной стеной (я ведь дежурю там волонтёром), мне не страшно вовсе. Потому что знаю: за каждой болью приходит очищение.
Иногда по ночам мне снится тот пустой коридор — тот самый первый разговор о том, кому достанется моя квартира. Только теперь во сне я смеюсь над этим воспоминанием. Потому что всё то имущество давно утратило значение.
А главное осталось: я живу.