Я не стала спорить. Сидела молча, чувствуя, как где-то глубоко внутри поднимается тяжёлое, липкое предчувствие. Остаток вечера я провела будто на раскалённых углях: отвечала невпопад, улыбалась через силу и всё списывала на беременность, мол, мутит и хочется прилечь.
Когда мы вернулись домой, между нами с Алексеем вспыхнула серьёзная ссора. Он говорил всё громче, упрекал меня в подозрительности, повторял, что я оскорбляю недоверием его мать. Мол, Ольга Сергеевна делает для нас невероятно щедрый шаг, даёт огромную сумму без всяких условий, а я вместо благодарности начинаю искать подвох.
Я понимала: если продолжу давить, он сорвётся окончательно. Да и ребёнок под сердцем заставлял думать не только о себе. Поэтому, собрав остатки самообладания, я выдохнула и сказала:
— Хорошо, Лёш. Давай не будем сейчас ругаться. Дождёмся понедельника, я поговорю с юристом и узнаю, как всё оформить правильно, чтобы потом ни у кого не возникло проблем.
В воскресенье мы снова поехали к свекрови. Ольга Сергеевна попросила забрать какие-то старые вещи на дачу: коробки, плед, посуду, которую ей было жалко выбрасывать. Алексей почти сразу ушёл во двор — сосед попросил помочь вытолкать машину из гаражного проезда. А я осталась в квартире.
Свекровь заботливо отправила меня в маленькую комнату.
— Мария, приляг, тебе сейчас отдыхать надо, — сказала она тем самым мягким голосом, от которого раньше мне становилось спокойно.
Я послушно легла на диван. Из гостиной тихо бормотал телевизор, за стеной звенела посуда. Я прикрыла глаза и, кажется, уже начала проваливаться в сон, когда в прихожей хлопнула входная дверь. Вернулся Алексей.
Я хотела подняться и выйти к ним, но в следующий миг услышала голос Ольги Сергеевны. Только теперь он был совсем другим — сухим, резким, холодным, с такой насмешливой злостью, что я невольно застыла.
— Ну что, твоя дурочка согласилась? — спросила она.
— Мама, она всё ещё нервничает, — глухо ответил Алексей. — Опять про свою проданную студию говорит, про отца. Хочет с юристом посоветоваться.
— С юристом? — свекровь коротко усмехнулась. — Смотри-ка, какая грамотная стала. Ты её быстрее уговаривай, слышишь? Сделка назначена на среду. Договор дарения денег от меня уже готов. В агентстве юрист наш, всё оформит как надо. Квартира будет на мне. А её деньги уйдут в покупку, и юридически она к этой недвижимости потом не подкопается.
У меня похолодели пальцы. Я лежала, не дыша, боясь пошевелиться.
— Мам, мне как-то… неприятно, — пробормотал Алексей. — Она же беременная. Нашего ребёнка ждёт. Всё это слишком жёстко.
— Да что ты мямлишь? — зло оборвала его Ольга Сергеевна. — Весь в покойного отца, такой же мягкотелый. Родит она ребёнка, никуда не денется. Малыша пропишем у меня, в новой квартире. А Марию эту потерпишь ещё немного. Год, максимум — пока декрет, пока ребёнок маленький. Потом выйдет на работу, и разведёшься.
Я вцепилась пальцами в край пледа.
— Ребёнка через суд заберём, — продолжала свекровь уже спокойнее, будто обсуждала покупку шкафа. — У неё ничего не останется. Своё жильё она сама по глупости продаст, денег тоже не будет. Куда опека отдаст мальчика? К её отцу, в старую двухкомнатную квартиру возле завода? Не смеши меня. Ребёнок останется в семье Баликовых, в просторной новой квартире. А она пусть идёт куда хочет. Понял? Терпи ради сына и ради жилья.
В прихожей повисла пауза. Такая тяжёлая, что мне казалось — её можно потрогать рукой. Я ждала ответа мужа. Моего Алексея. Человека, который ещё вчера гладил мой живот, целовал меня в висок и обещал, что мы со всем справимся вместе.
Он молчал несколько секунд, а потом тихо, но очень отчётливо произнёс:
— Ладно, мам. Ты права. Оформим на тебя. Сегодня вечером я её дожму.
Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. К горлу подступила тошнота, но уже не от беременности — от ужаса. Всё, во что я верила, рассыпалось за минуту. Дом, семья, любовь, наше будущее — всё оказалось декорацией. До сделки оставалось всего три дня.
Не помню, как заставила себя снова лечь ровно, натянула плед на плечи и закрыла глаза. Руки были ледяные, в висках стучали его слова: «Сегодня вечером я её дожму». Мужчина, с которым я три года засыпала рядом, спокойно согласился оставить меня без денег, без жилья и без будущего ребёнка.
Минут через десять Алексей заглянул в комнату. Я сделала вид, что только проснулась. Голос дрожал, и мне пришлось приложить усилие, чтобы он звучал естественно. Я сказала, что сильно разболелась голова, и попросила отвезти меня домой.
Ольга Сергеевна, провожая нас, снова была прежней — ласковой, заботливой, почти материнской. Сунула мне в руки баночку домашнего творога, погладила по плечу и сладко произнесла:
— Береги себя, Машенька. Тебе сейчас нельзя волноваться.
Меня едва не вывернуло прямо в прихожей.
В такси я всю дорогу молчала и смотрела в окно. Алексей пару раз пытался заговорить о будущей детской, спрашивал, какие обои лучше — светлые или с рисунком. Но, заметив моё состояние, решил, что это токсикоз, и отстал.
Дома он пошёл в душ. Как только за ним закрылась дверь ванной, я бросилась на кухню, повернула кран на полную, чтобы шум воды заглушал мой голос, и набрала отца.
Голос Ивана Михайловича — ровный, спокойный, надёжный — подействовал на меня сильнее любого успокоительного. Я говорила шёпотом, сбиваясь, захлёбываясь слезами, но всё же пересказала ему весь разговор, который услышала у свекрови.
На другом конце линии воцарилась тяжёлая тишина. Отец, который дома за всю жизнь почти ни разу не повысил голоса и никогда не ругался при мне, вдруг глухо выругался.
— Так, дочка, слушай меня внимательно, — сказал он наконец твёрдо. — Сейчас ты ничего не показываешь. Никаких истерик, никаких разговоров с ним начистоту. Если они решили играть грязно, значит, мы тоже будем действовать умно. Завтра в девять утра приезжай ко мне. Я подключу Дмитрия Олеговича, нашего заводского юриста, ты его знаешь. Разберёмся, как сохранить твои деньги и не дать им тебя обмануть.
Вечером Алексей действительно начал выполнять обещанное матери. Он подсел ко мне на диван, обнял за плечи, заговорил мягко, почти нежно:
— Маш, ну что ты решила насчёт квартиры? Мама переживает. Ей завтра в банк идти, снимать деньги для нашего взноса. Давай не будем упрямиться. Оформим пока на неё, а когда дом сдадут, она всё передаст нам. Это же ради нас, ради малыша.
Я подняла на него глаза. Такие знакомые, серые, родные — и впервые увидела в них чужого человека. Холодного. Расчётливого. Того, кто уже сделал выбор не в мою пользу.
Мне пришлось собрать всю волю, чтобы улыбнуться. Тошнота подкатывала к горлу, но я заставила себя говорить спокойно:
— Знаешь, Лёш, я подумала… Наверное, ты прав. Твоя мама ведь правда не желает нам плохого. И двести тысяч гривен — это серьёзная помощь. Давай оформлять на неё. Только завтра мне нужно заехать к отцу и забрать документы на мою проданную студию.