Она обернулась к ним. На её лице застыло спокойствие, в котором таилась пугающая решимость.
— Ключи оставьте на столе. И чтобы я вас здесь больше не видела.
Собрались они быстро — не прошло и пяти минут. Злата метала вещи в пакеты, вполголоса ругаясь. Татьяна, напрочь забыв о «приступе сердца», с неожиданной прытью выкручивала лампочку в прихожей: «Мы её привезли — мы и заберём!». Дмитрий пытался вставить слово, но, встретившись взглядом с Богданом, который лениво вертел в руках монтировку, предпочёл промолчать.
Когда старенький «Рено» свекрови, фыркая и подкашливаясь, выехал за калитку, дом погрузился в тишину.
Богдан со вздохом опустился в кресло.
— Ну что ж, племянница… Поздравляю с освобождением — и пространства, и души. Был у меня как-то случай… Делили два брата наследство — старенькую «Волгу». Один твердил: «Я старший!», другой: «Я любимый!». До суда дошло. Пока разбирались — машина сгнила прямо в гараже. Вот тебе урок: алчность до добра не доводит, а документы вовремя оформленные нервы берегут.
Лариса наконец смогла выдохнуть. Напряжение последних часов ушло из плеч. Она подошла к мусорному ведру на кухне. Наверху лежал пакет. Осторожно развязав его узелок, она увидела мамины занавески — слегка запылённые, но целые.
Лариса прижала ткань к лицу и впервые за долгое время расплакалась. Но это были не слёзы боли — это было облегчение. Будто многолетняя рана наконец прорвалась наружу и начала заживать.
— Ничего страшного, Лариса… — Богдан подошёл ближе и неловко похлопал её по плечу. — Постираем да выгладим — будут лучше новых. Главное теперь — дышится легко, правда? Чувствуешь? Воздух-то совсем другой стал… Свой стал.
Прошла неделя. Дмитрий позвонил пьяный и жалкий:
— Ларис… пусти хоть переночевать… Мать пилит без остановки… Злата с детьми орёт у меня в комнате… Я же твой муж…
— Уже нет, Дмитрий. Завтра получишь повестку в суд.
Лариса нажала кнопку завершения вызова и тут же внесла номер в чёрный список.
Она сидела на веранде своей дачи. На окнах развевались чистые мамины занавески с запахом свежести после стирки. В чашке остывал чай с мятой, а Богдан щурился на солнце и настраивал гитару.
Жизнь начиналась заново. И теперь она принадлежала только ей одной.