Встала рано, как обычно.
Старалась двигаться бесшумно: надела тапочки с мягкой подошвой, свет не включала, пока не вышла в коридор, чайник поставила максимально аккуратно, насколько это вообще возможно. Налила кофе в кружку, прикрыла блюдцем и оставила на столе. Накинула пальто. В тот момент, когда собиралась уходить, на кухню вышел Дмитрий — в футболке, с растрёпанными волосами, щурясь от яркого света.
— Кофе? — спросил он, заметив кружку.
— Тебе. Хороший, специально выбирала.
Он приподнял кружку, вдохнул аромат и вернул на место.
— Растворимый?
— Да.
— Я такой не пью, — произнёс он спокойно, без раздражения, будто уточнял, что не ест рыбу. — Привык к нормальному. Хотя бы капсульный. Или в зёрнах.
Я посмотрела на кружку, затем на банку на полке — с красной крышкой, за триста сорок гривен.
— Кофемашины у меня нет, — тихо сказала я.
— Понятно. — Он открыл холодильник и долго разглядывал содержимое, переводя взгляд с одной полки на другую. — А что-нибудь без лактозы есть?
— Нет. Я не знала.
— Ясно, — повторил он, взял батон и ушёл в комнату.
Я отправилась на работу.
В трамвае перебирала мысли: ладно, молодой ещё. Не умеет формулировать. Привыкнет.
На смене стояли на фасовке. Работа однообразная: руки делают своё, а голова свободна. Рядом трудилась Люба — уже восемь лет мы в одной смене. За обедом она поинтересовалась, как там племянник.
— Приехал, — ответила я.
— Рада?
Я посмотрела на свой бутерброд.
— Рада.
Люба кивнула. Она умеет уловить, когда за простым словом скрывается другое чувство, но с расспросами не лезет. За это я её и ценю.
По дороге домой вспоминала аромат кофе из кружки. Честно говоря, запах был приятный. Жаль, что сама не пью. Может, когда-нибудь попробую.
На третье утро Дмитрий вышел на кухню в половине восьмого, когда я уже стояла у двери, застёгивая пальто.
— Наталья.
Я обернулась.
— По утрам слишком шумно. Я из-за этого плохо сплю.
Я молча смотрела на него. Подъём у меня в половине шестого. Тапочки мягкие. Свет — только в коридоре. Чайник ставлю осторожно. Сумку закрываю медленно, зубчик за зубчиком.
— Дмитрий, я стараюсь, — сказала я.
— Можно ещё тише. — Голос у него был ровный, объясняющий, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Слышно каждое движение.
Я приоткрыла рот — и снова закрыла. Про тапочки. Про свет. И про то, что вообще-то это моя квартира. Всё это осталось несказанным.
— Постараюсь, — ответила я.
Он кивнул и вернулся в комнату.
Я вышла, закрыла дверь и несколько секунд простояла на площадке. За дверью стояла тишина. Потом нажала кнопку лифта.
В кабине увидела своё отражение в зеркале, которое кто-то из жильцов когда-то прикрутил сбоку. Пальто застёгнуто неровно — пуговица в чужой петле. Расстегнула, поправила, застегнула заново. Вгляделась в лицо: сорок восемь лет, усталость уже не скрыть. Утром ещё терпимо, к вечеру — совсем тяжело.
Лифт остановился, я вышла и направилась к остановке.
На заводе в тот день дважды пересчитывала одну и ту же партию — сбивалась. А технологу ошибаться нельзя: от моей подписи зависит, пойдёт товар в продажу или нет.
Только с третьего раза всё сошлось, тогда и поставила подпись. Смена длилась двенадцать часов. К концу ноги гудели так, что домой я ехала стоя, глядя в тёмное окно трамвая, где отражалось моё измученное лицо. Думала: ещё четыре дня. Всего четыре.
Про интернет Дмитрий заговорил на четвёртый день.
Я вернулась с работы, сняла обувь, повесила пальто. Из комнаты доносилась негромкая музыка. Прошла на кухню, достала кастрюлю.
Он появился в проёме.
— Наталья, у тебя интернет совсем медленный.
— Я увеличила скорость перед твоим приездом. — Открыла кран, набрала воды. — Плачу больше.
— Всё равно тормозит. Мне нужно нормально работать.
— Если бы заранее знала, могла бы узнать о более дорогом тарифе.
— Ну, на будущее учти, — бросил он и вернулся к ноутбуку.
Я поставила кастрюлю на плиту и смотрела, как вспыхивает огонь.
«На будущее учти». Четвёртый день живёт у меня, ест мою картошку, спит на моём белье, пользуется квартирой, которую я перед его приездом вычищала до блеска. И говорит — «учти».
Стала чистить картошку. Руки двигались привычно: нож, кожура, вода, следующая.
Взгляд остановился на диване.
Он достался мне от мамы. Большой, тяжёлый, с высокой деревянной спинкой. «На века сделан», — говорила она, проводя ладонью по подлокотнику.
Мама болела долго.