«На века сделан», — говорила она, проводя ладонью по деревянному подлокотнику.
Мама болела долго — три года. Я навещала её через день, заезжая после работы с тяжёлой сумкой: продукты, лекарства и иногда что-нибудь для души — книгу или журнал. К концу она уже не могла сама дойти до кровати и лежала на диване, глядя телевизор или задремав.
Я устраивалась рядом, на самом краешке, и мы болтали обо всём подряд: о соседях, о погоде, о детях. Я слушала, кивала и мысленно составляла список: купить рассаду, подобрать горшок побольше. Петунию мы так и не высадили.
После развода я жила в съёмной однокомнатной квартире на другом конце города. Когда мамы не стало, переехала в её жильё. Диван достался мне. Уже пятнадцать лет сплю на нём. Он твёрдый — это правда. И мне по душе эта твёрдость.
Дмитрий провёл на нём семь дней.
Я опустила картошку в кипящую воду и позвала его ужинать.
Он вошёл на кухню, не выпуская телефон из рук, устроился у окна — на правом стуле, хотя слева сидеть было удобнее, — и принялся есть, не отрывая взгляда от экрана. Молчал, листал что-то большим пальцем.
Потом снова уткнулся в телефон. Я убрала тарелки, вымыла их, повесила полотенце на крючок и щёлкнула выключателем.
На пятые сутки я решила поговорить всерьёз.
Вечером он вышел за водой, и я спросила, как ему вообще живётся в нашем городе. «Нормально, серенько», — ответил он. Я поинтересовалась, видел ли он что-нибудь кроме университета.
Сказал, что однажды дошёл до центра, но смотреть там нечего. Я хотела возразить — у нас есть старый парк, в марте там особенно хорошо, — но он уже наполнял стакан и снова смотрел в экран.
— Дмитрий, — позвала я, — ну расскажи о себе. Как живёшь. Как учёба?
Он поднял глаза. Взгляд был чуть удивлённый, будто вопрос застал его врасплох.
— Нормально, — коротко произнёс он. — Учусь, всё в порядке.
— Друзья есть?
— Есть.
— Девушка?
— Наталья. — В голосе мелькнула снисходительность, как если бы спрашивали о чём-то очевидном. — Зачем тебе это?
— Просто интересно. Ты же племянник.
Он поставил стакан.
— Есть девушка. Всё?
— Всё, — сказала я.
Он ушёл в комнату. Через стену вскоре заиграла музыка.
Я осталась на кухне с чашкой чая. За окном давно стемнело. Лариса уверяла: «Он тихий, ты его и не заметишь». Так и вышло — за всю неделю я почти не ощущала его присутствия. Готовила, стирала, утром тихо уходила на работу. В собственной квартире чувствовала себя гостьей.
Думала о своих детях. В их семнадцать-восемнадцать всё было похоже: за столом — короткое «нормально», взгляд в телефон. Потом повзрослели, и разговоры появились сами собой — о работе, о своих детях, о пустяках.
Иногда звонили просто так. Без причины. Может, и с Дмитрием когда-нибудь будет так же. Пройдёт лет десять, и он вспомнит про тётю Наталью. Привезёт что-нибудь с юга, скажет спасибо за ту неделю. Хотя вряд ли. К пятому дню я уже понимала: он не из тех.
В воскресенье у меня была дежурная смена. Завод работал вполголоса: людей меньше, шума почти нет. Я обходила цех, проверяла показатели, считала, ставила подписи. Люблю такие дни, когда всё идёт своим чередом: руки заняты, а мысли свободны.
В тот день мысли были лёгкие: племянник уедет, и в квартире снова воцарится тишина. Я вернусь на диван. Зайду к Любе — давно нормально не виделись, всё пересекаемся на бегу. Может, сходим в кино, она давно звала.
Домой ехала трамваем. За окнами — темнота, фонари, тёплые огни в чужих окнах. Я смотрела на них без особых мыслей.
В прихожей не оказалось рюкзака. Исчезли кроссовки. Не было и зарядки, которую Дмитрий в первый же день воткнул в розетку и которую я каждое утро аккуратно обходила.
Постельное бельё лежало на диване аккуратной стопкой. Сложено старательно, но с заломами — так складывают не от бережности, а чтобы продемонстрировать порядок.
На столе — записка.
Я взяла её, прочитала.
Положила обратно. Прошла на кухню, налила воды, выпила стоя у раковины. Вернулась и снова развернула листок.
Страница из блокнота, в линейку. Почерк ровный, аккуратный, буквы круглые. Текст выстроен столбиком, как список покупок:
«Кофе в доме плохой. Вайфай слабый. Диван жёсткий. По утрам шумно. В следующий раз лучше подготовься к гостям».
Я перечитала ещё раз.
И внутри стало очень тихо. Не злость — злость горячая, она обжигает и толкает к действию.
Это было другое: холодное и спокойное, как бывает, когда всё уже ясно.