Утро в квартире Коваленко всегда начиналось с одного и того же букета запахов: свежемолотый кофе, пена для бритья и тонкий шлейф дорогих духов Оксана. Этот утренний микс стал их традицией, символом маленькой крепости, которую они выстраивали семь лет супружества. Оксана обожала жильё в тихом центре — за просторные потолки, за вид на старый парк и за то, что здесь не было ни одной вещи «от мамы».
Сегодня же кофе отдавал непривычной горечью.
Максим сидел напротив, выпрямившись слишком прямо, и смотрел не на жену, а куда‑то мимо — в глянцевую поверхность кухонного фартука из итальянской плитки. К тосту он так и не притронулся.
— Оксана, нам нужно серьёзно поговорить, — произнёс он тем самым голосом, от которого у неё внутри всё ледяным комком сжималось. Так обычно не сообщают о покупке новой машины — так объявляют беду.
— Если речь о тех туфлях, Максим, они были со скидкой… — попыталась она перевести всё в шутку, замечая, как предательски дрожат пальцы.
— Мама больше не может жить одна, — перебил он. — У неё снова подскочило давление. Соседка заходила, говорит, Феврония полчаса пролежала в коридоре — до телефона дотянуться не могла. Ты понимаешь, к чему это?
Оксана осторожно опустила чашку на блюдце. Она понимала слишком хорошо. Феврония — женщина с железной волей и повадками отставного генерала — «умирала» строго по расписанию. Обычно в преддверии важных сделок у Максима или их совместных поездок.
— Мы ведь уже обсуждали это, Максим. Наймём профессиональную сиделку. Я сама буду навещать её три раза в неделю. Можно рассмотреть частный пансионат с медицинским уходом — там отличные условия…
— Пансионат? — он резко вскинул голову, и в глазах мелькнуло раздражение. — То есть отправить мою мать в дом престарелых? После всего, что она для меня сделала? Она одна меня вырастила!
— Я говорю о квалифицированной помощи, — спокойно возразила Оксана. — Ты же знаешь, что совместная жизнь невозможна. Вспомни прошлый Новый год. Она переставила всю мебель в гостиной, пока мы спали, и заявила, что у меня «застаивается энергетика».
Стул с противным скрипом отъехал назад — Максим поднялся и подошёл к окну. За стеклом февральская метель заметала пустые качели во дворе.
— Хватит, Оксана. Я уже всё решил. Сказал ей собираться. Завтра закажу грузовое такси.
У неё перехватило дыхание.
— Ты даже не обсудил это со мной? Это и мой дом. Мы вместе платили ипотеку!
Он повернулся. Лицо, обычно мягкое и родное, стало жёстким, словно высеченным из гранита.
— Ставлю вопрос прямо. Либо мама переезжает к нам, и мы живём как нормальная семья, заботясь о родителях. Либо… — пауза повисла в воздухе тяжелее любых слов. — Либо развод. Я не смогу быть с женщиной, для которой мой долг перед матерью — пустяк. Решай.
Дверь захлопнулась так, что в серванте жалобно звякнул тонкий хрусталь — свадебный подарок Февронии, который Оксана всегда недолюбливала.
День прошёл словно в тумане. В офисе коллеги что‑то спрашивали, на мониторе мелькали таблицы, но цифры расплывались перед глазами. «Развод или Феврония?» — стучало в висках. Развод означал потерю мужчины, которого она любила до дрожи, со всеми его «мамиными» странностями. Делёж имущества, суды, одиночество в тридцать два года.
Но и переезд свекрови сулил медленное, методичное разрушение её личного пространства.
Когда вечером Оксана вернулась домой, Максима ещё не было. Зато в прихожей уже красовались две огромные клетчатые сумки с запахом нафталина и старого жилья.
— Она уже здесь? — едва слышно спросила она пустоту.
— Пока нет, деточка, — раздался из кухни суховатый, уверенный голос.
Феврония сидела за столом и пила чай из любимой кружки Оксана. На ней был строгий тёмно‑синий костюм — будто она явилась не переезжать, а принимать капитуляцию.
— Максим поехал за остальными вещами. Я решила не тянуть. И за квартирой нужен глаз да глаз — у тебя пыль на плинтусах, хоть палец ломай.
Оксана опёрлась о косяк. Мир, который она выстраивала годами, начал осыпаться, словно старая штукатурка.
— Феврония, мы не договаривались, что вы переедете сегодня.
— «Мы»? — бровь свекрови изогнулась безупречной дугой. — Максим сказал, что ты рада помочь. Или он солгал? Ты ведь не хочешь, чтобы сын считал мать обузой, а жену — бессердечной?
В замке повернулся ключ. Максим вошёл, нагруженный коробками, сияющий и оживлённый. Увидев мать и жену вместе, он удовлетворённо кивнул.
— Вот и отлично! Видишь, Оксана, всё устроилось. Места хватит всем.
Он коснулся её щеки поцелуем, но тепла она не ощутила — только липкий холод страха. Феврония смотрела прямо на неё, и в глубине её взгляда читалось торжество победителя, взявшего крепость без осады.
— Максим, разгружай вещи, — распорядилась мать. — А мы с Оксаной обсудим меню. У тебя, дорогая, в холодильнике пусто — одни йогурты. Мужчине нужно мясо. Завтра переделаем твою «гардеробную» под мою спальню. К чему тебе столько платьев? Всё равно носить некуда…
Оксана ясно осознала: война началась. И первая битва проиграна без единого выстрела.
Прошёл месяц. Всего тридцать дней, но ей казалось, что прибавилось несколько лишних лет. Квартира, когда‑то наполненная светом, теперь напоминала душный музей имени Февронии.
Аромат кофе по утрам исчез — его вытеснили тяжёлые ноты корвалола, жареного лука и мазей от суставов. Гардеробная — предмет особой гордости Оксана — стала первой жертвой «рационализации». Платья и туфли безжалостно утрамбовали в шкаф в коридоре, а на освободившемся месте обосновались скрипучая тахта, ковёр с оленями, привезённый с дачи, и массивный портрет покойного свёкра. Его суровый взгляд теперь сопровождал Оксана всякий раз, когда она направлялась в ванную.
Но дело было не только в утраченной комнате. Настоящим испытанием стало отсутствие личного пространства.
Феврония не признавала закрытых дверей — для неё их будто не существовало.
В то воскресенье Оксана и Максим проснулись поздно. После изматывающей недели ей хотелось лишь одного: лежать в постели, обнявшись с мужем, включить лёгкую комедию и заказать пиццу. Максим, похоже, был согласен. Он притянул её ближе, уткнувшись лицом в её волосы. И впервые за долгое время Оксана ощутила слабый отголосок прежнего счастья.
Вдруг дверная ручка резко дёрнулась вниз, и дверь распахнулась.
— Максим, сыночек, я вам сырников напекла! С изюмом, как ты любишь! — громогласно объявила Феврония, вплывая в спальню с подносом.
Оксана машинально натянула одеяло до подбородка, чувствуя, как лицо заливает жар.
— Мама! — Максим поспешно отодвинулся. — Мы же ещё спим… Можно хотя бы постучать?
— Ой, скажите пожалуйста, какие мы нежные!