Мама устроилась на лавке, поджав под себя ноги, и задумчиво уставилась в окно. В темном стекле, словно в проруби, отражалось ее юное лицо с аккуратной родинкой на подбородке. Когда она улыбается — эта родинка кажется ласковой и приветливой, но стоит ей рассердиться — становится острой и злобной. Сегодня она нарядилась по-особенному: белая блузка из парашютного шелка сияет в полумраке, а черная юбка сливается с вечерней тенью — будто бы мать погружена по пояс в густой мрак.
Она уже не замечает меня. Печаль стесняет ей грудь, глаза полны тоски — наверное, слезы вот-вот польются. Он всё не приходит… А ведь она ждала его весь день и продолжает ждать весь вечер. Она знает: у него есть семья — жена и дети; знает также, что завтра соседи выльют деготь на наши ворота, и ей придется оттирать его ножом, пряча лицо за платком… Всё это ей известно — но всё равно ждет.
И вдруг тишину комнаты прорезала песня. Она возникла из темноты так тихо и плавно, будто не человек ее запел, а сама ночь прошептала слова… От этих звуков по спине пробежал холодок; голос был не материнский — он принадлежал какой-то чужой женщине с красивым тембром. И почему-то я называю эту незнакомку своей матерью.
Иногда мне кажется: может быть, меня действительно нашли в капусте и отдали этой женщине…
Ой боже мой,
Что же я натворила —
Он ведь женат,
А я полюбила…
Так происходит почти каждый день: сначала крики и удары посуды о стены, потом слезы или вот такие песни… Мне больно это слышать. Хочется закричать: «Замолчи!» — но страх удерживает язык. Я молча шевелю угли в печи старым обгоревшим кнутовищем; они сбиваются в плотные комки — говорят, это к морозу.
Кукушка ты моя,
Зачем рано кукуешь?
Или ты печаль мою
Сердцем чутким чуешь?..
Но песня внезапно смолкла. За окном послышался скрип снега под ногами; кто-то дернул за ручку двери. Мама вскочила с лавки. Ее волосы распались из узла и черными волнистыми прядями рассыпались по плечам. Босая, взволнованная до головокружения радостью, она выскочила в сени. Оттуда донесся ее громкий довольный смех. Они вошли вместе — прижавшись друг к другу счастливо и нежно… Какое им теперь дело до меня?
Я его знаю хорошо. Он всегда появляется в коротком дубленом полушубке поверх гимнастерки без звездочек на пуговицах — вместо них пришиты обычные роговые кнопки. На нем галифе странного покроя и узкий ремешок со вставками — этим ремнем он хлещет маму после выпивки…
— Быстро марш на печь! — раздается позади меня голос хриплый и грубый; рукоятка выпадает у меня из пальцев.
— Ну зачем ты так с ним? — мягко укоряет его мама.
Но он говорит без теплоты; его интонации звучат снисходительно-холодно: как будто милует нищего подаянием своей власти. Я готов броситься на него с кулаками… Но вместо этого юрко забираюсь наверх на печку как испуганная ящерица. Здесь пахнет горячей глиной вперемешку с пылью.
Они долго переговариваются вполголоса. Мама старается говорить резко и независимо — будто сердится всерьез… Но я понимаю: это только притворство; она просто хочет наказать его за то ожидание…