Алёна тут же перестала теребить край салфетки, а Юлия нехотя убрала телефон в сторону.
— За эти два часа я понял одно: семьи у нас с Тамарой, оказывается, нет. Есть люди, которые привыкли брать.
Тамара Павловна едва слышно вскрикнула и вцепилась мужу в рукав, будто хотела остановить его, но Владимир Сергеевич осторожно высвободил руку.
— Пап, ты что начинаешь? — насторожился Артём, сразу уловив перемену в его тоне. — Всё же нормально было.
— Нет, сын. Нормально не было, — Владимир Сергеевич посмотрел на него прямо, не отводя глаз. — Мы сидели так, как вам удобно. Ты за весь вечер ни разу не поинтересовался, как чувствует себя мать. Зато успел напомнить, что к твоему приезду надо натопить баню и купить мясо для компании. Ты жалуешься на ипотеку, но у тебя на запястье часы ценой в три мамины пенсии. На дачу ты приезжаешь только отдыхать. И даже не замечаешь, что на веранде течёт крыша, потому что тебе это безразлично. Для тебя мать — бесплатная хозяйка на выходные.
Артём вспыхнул, по щекам у него пошли неровные красные пятна. Юлия раздражённо фыркнула и демонстративно сложила руки на груди.
— Алёна, — Владимир Сергеевич перевёл взгляд на дочь. — Ты приехала на золотую свадьбу родителей не для того, чтобы поздравить, а чтобы отчитать мать за соус и потребовать, чтобы она отменила визит к кардиологу. Ты вообще знаешь, что у неё давление скачет? Знаешь, что неделю назад к нам приезжала скорая, потому что она не могла подняться с постели?
— Вы мне ничего не сказали! — резко вскрикнула Алёна, судорожно приглаживая волосы.
— А ты спрашивала? — спокойно, но жёстко ответил отец. — Ты звонишь только тогда, когда надо оставить Матвея на выходные или когда не хватает денег на очередную покупку. Твоя мать не няня по вызову. Она человек, который заслужил тишину, уважение и заботу. А заботы от тебя мы не видели с того дня, как ты вышла замуж.
Алёна раскрыла рот, готовая возмутиться, но Владимир Сергеевич не позволил ей вставить ни слова. Он повернулся к младшему брату.
— Олег. Сорок тысяч гривен до зимы? Так же, как те двадцать тысяч, которые ты брал три года назад на ремонт ванной? Или как двенадцать тысяч на юбилей жены? Ты сидишь за моим столом, пьёшь коньяк, купленный на наши с Тамарой накопления, и даже нормального поздравления сказать не удосужился. Ты решил, что старший брат обязан тащить тебя всю жизнь.
— Володя, ну зачем при людях-то? — пробормотал Олег, затравленно косясь на друзей семьи. — Не надо выносить такое наружу. Праздник же всё-таки.
— Вот именно, праздник, — голос Владимира Сергеевича стал громче, и в нём появилась такая твёрдость, какой Тамара Павловна не слышала уже много лет. — Наш праздник. Мой и моей жены. И я больше не позволю никому из присутствующих отравлять ей жизнь. Мы долго думали. Точнее, думал я, а Тамара, как всегда, вас жалела. Но сегодня я решил окончательно.
Он взял бокал, но пить не стал. Просто сжал его в руке, словно это была черта, за которую он больше никого не собирался пускать.
— С завтрашнего дня наш дом перестаёт быть местом, где решают ваши денежные и бытовые трудности. Артём, друзей на дачу можешь больше не приглашать. Мы её продаём. Покупатель уже есть, сделку оформляем на следующей неделе.
— Как это продаёте?! — Артём резко вскочил, задев стол и опрокинув пустую рюмку. — Это же наше наследство! А куда мы летом ездить будем? Вы вообще понимаете, что делаете?
— Прекрасно понимаем, — невозмутимо ответил отец. — Деньги положим на счёт. Мы с матерью за всю жизнь ни разу не были в хорошем санатории в Трускавце. Теперь поедем. А на то, что останется, сделаем нормальный ремонт в квартире, чтобы Тамаре было удобно хотя бы на собственной кухне.
Алёна сидела с приоткрытым ртом, будто отказывалась верить услышанному. Лицо её исказилось настоящим негодованием.
— Папа, это же предательство! Вы лишаете внука свежего воздуха! И вообще, если вы решили стать такими эгоистами, то Матвея на следующей неделе всё равно придётся взять. Мне его просто некуда деть!
— Нет, Алёна, не придётся, — отрезал Владимир Сергеевич. — Справляйся сама. Найми няню, попроси свекровь, бери отгулы. Твоя мать идёт к врачу, а потом мы уезжаем отдыхать. Бесплатный пансионат закрыт.
Он снова повернулся к брату:
— И денег, Олег, не будет. Ни сейчас, ни потом. Учись жить на то, что зарабатываешь.
Владимир Сергеевич поставил бокал на стол. В мёртвой тишине этот негромкий стук прозвучал почти как выстрел.
— Я сказал всё, что хотел. Те, кто пришёл по-настоящему порадоваться за нас с Тамарой, оставайтесь: ешьте, пейте, веселитесь. А те, кто явился на бесплатный ужин к удобным родственникам, могут идти.
Тамара Павловна сидела неподвижно, словно боялась шевельнуться. Сердце билось так сильно, будто поднялось к самому горлу, пальцы дрожали. Ей было страшно: сейчас начнётся скандал, дети наговорят страшных слов, всё окончательно развалится. Но вместе с этим страхом где-то глубоко внутри поднималось другое чувство — непривычное, почти забытое. Свобода. Впервые за долгие годы кто-то встал рядом с ней. Впервые кто-то вслух назвал всё своими именами.
Первой пришла в себя Юлия. Она резко поднялась, схватила сумочку и процедила сквозь зубы:
— Я в этом спектакле участвовать не собираюсь. Артём, уходим. Если нас здесь считают чужими, пусть сидят со своими деньгами и любуются друг другом.
Артём побагровел ещё сильнее. Он метнул в отца полный злости взгляд и рывком снял пиджак со спинки стула.