Михайло, тяжело переводя дыхание, оперся на дверной косяк. В его руках была картонная коробка, из которой торчали ручки от сковородок.
Обычно невозмутимое лицо, напоминающее бульдожью маску, теперь пылало — от напряжения и почти детской обиды.
Позади него, на пороге, застыла Ганна, опираясь на трость. Ей шел восемьдесят второй год. В эту потрескавшуюся квартиру сына и Оленьки её привезли как последний довод в бракоразводном процессе.
Оленька стояла посреди комнаты. Решение расстаться исходило от неё. Оно далось ей с болью и сомнениями, но другого выхода она уже не видела.
— Мама будет следить за тем, как мы делим вещи, — глухо произнёс Михайло, не поднимая глаз на Оленьку. — Чтобы всё было честно.
Ганна молча кивнула. Её тусклый взгляд медленно скользнул по стенам и полкам — будто составляла мысленный инвентарный список.
В её глазах не было ни осуждения, ни сочувствия — лишь усталость и раздражение тем фактом, что шестидесятилетний сын вытащил её из привычного уюта кресла.
— Начнём с крупного, — сказал Михайло и поставил коробку на пол. — Телевизор мой. Я за него платил.
— Не выдумывай. Твой давно сломался — можешь его забрать хоть сейчас, — холодно ответила Оленька. — А этот мы покупали вместе.
— Тот не работает!
— Это уже твоя забота.
Десять минут они препирались. В итоге телевизор остался у Михайла: Оленька уступила после того как встретилась взглядом с Ганной.
Та ни разу не вмешалась словами, но её молчаливое присутствие ощущалось сильнее любого приговора: она словно воплощала собой укор времени и напоминание о том, до чего дошли их отношения.
Затем супруги перешли к мелочам. И тут чувство стыда стало почти физическим. Михайло притащил стремянку и начал отвинчивать карниз в зале.
— Ты что творишь? — ахнула Оленька.
— Шторы мои! Я их сам выбирал и вешал! Ты же говорила тогда: «Мне они всё равно не нравятся».
— Это тюль за две тысячи гривен! Я его покупала! Ты совсем спятил?
— Всё это моё! — упрямо заявил он с третьей ступени лестницы.
Лёгкий шелковистый тюль безвольно сполз в его руки. Оленьке вспомнилось, как десять лет назад они вместе выбирали его в магазине и смеялись над названием «вуаль мечты».
Ганна наблюдала за происходящим из кресла; костлявые руки покоились на набалдашнике трости.