Сначала Алексей просто молчал и терпел. Потом у него в тумбочке появились успокоительные. А вскоре напряжение стало выливаться уже на Марину.
— Ну уступи ты ей, пожалуйста, — почти беззвучно просил он по ночам, когда жена, уткнувшись лицом в подушку, плакала после очередного визита Валентины Сергеевны. — Ну поживем у нее две недели в июле. Ну не поедем к морю, а съездим на дачу. Марина, я правда не могу ей перечить. У меня сразу сердце начинает биться, как тогда, в детстве. Я ее боюсь.
И вот именно после этих слов — «я ее боюсь» — Марина вдруг ясно поняла: дело не в тяжелом нраве свекрови и не в обычных семейных ссорах. Перед ней была целая выстроенная годами система.
Она спорила не просто с Валентиной Сергеевной. Она пыталась вытащить мужа из двадцатилетней привычки подчиняться.
— Давай попробуем сходить к психологу, — сказала она однажды утром, ставя перед Алексеем тарелку с завтраком.
Он закашлялся, подавившись кофе.
— То есть ты думаешь, я псих?
— Я думаю, что тебе плохо, — спокойно ответила Марина. — И мне тоже плохо. Иван растет и видит, как его папа вздрагивает от звонков бабушки. Ты хочешь, чтобы он потом жил точно так же?
Это был удар в самую больную точку. Алексей после этого почти трое суток с ней не разговаривал. А потом неожиданно оформил больничный и поехал к специалисту, которого заранее нашла Марина.
Психолога звали Дмитрий Алексеевич. Это был плотный мужчина немного за пятьдесят, с седыми висками и таким уверенным, ровным голосом, что рядом с ним хотелось снять обувь, выпрямиться и впервые за долгое время нормально вдохнуть.
После третьей встречи Алексей пришел домой с покрасневшими глазами. Не раздеваясь, прошел в гостиную, опустился прямо на пол и глухо сказал:
— Она никогда не любила меня самого. Ей нравилось только, когда я был удобным.
Марина села рядом и осторожно накрыла его ладонь своей.
— Я понимаю, родной. Понимаю.
Дмитрий Алексеевич шаг за шагом учил Алексея вещам, которые со стороны казались элементарными, а для него были почти подвигом: отказывать без чувства вины, не оправдываться за каждое решение, не отвечать на звонки после одиннадцати вечера, не переводить часть зарплаты на «мамину заначку на черный день». Любая такая мелочь давалась ему ценой бессонной ночи и тяжелой, давящей боли в висках.
— Сегодня она назвала меня предателем, — однажды сказал Алексей после разговора с матерью. — Таким голосом… холодным, будто ножом по стеклу. Точно как в детстве, когда я принес двойку по физике. Тогда она сказала: «Ты позоришь нашу фамилию». Мне было всего двенадцать.
— И что ты ей ответил?
— Сказал: «Мама, упреки мне не помогают. Если хочешь обсудить конкретные вопросы — я готов. Если собираешься меня воспитывать, я завершу разговор».
Марина даже дышать перестала.
— И что было дальше?
— Она сама бросила трубку, — ответил он и впервые за много месяцев улыбнулся так, будто с его плеч сняли тяжелый мешок.
Звонок перед Новым годом оказался для Алексея той самой границей, за которую он больше не хотел отступать. Вечером, когда Иван уже крепко спал, он сам набрал номер матери.
Марина стояла в коридоре и слышала его голос. Сначала он говорил тихо и ровно, но с каждой фразой в нем появлялась все большая твердость.
— Мам, я хочу понять одну вещь. Ты не приезжаешь, потому что мы с Мариной тебя обидели? Или потому что я больше не веду себя как твой послушный мальчик?
В телефоне что-то резко зашипело. До Марины долетали только отдельные обрывки: «она тебя настроила», «ты нам теперь чужой», «отца своим поведением до больницы довел».
— Папа в больнице? — голос Алексея на секунду дрогнул. — Мам, это неправда. Я разговаривал с ним сегодня днем, он играл в шахматы с соседом.
— Ты меня проверяешь? — Валентина Сергеевна сорвалась на высокий, звенящий визг. — Ты, родной сын, устраиваешь проверку собственной матери? Да как у тебя язык повернулся? Это она тебя научила, твоя эта… специалистка по закупкам!
— Не смей так о ней говорить, — тихо произнес Алексей.