Маргарита слушала рассказ, и в её сознании постепенно вырисовывалась жуткая, почти осязаемая картина. Речь шла вовсе не о Богдане, не о бане и даже не об ухе. Квартира, девушка сомнительного поведения, наручники… И всё это — её Назар. Да она бы сама его дома отлупила бесплатно!
Её начало мутить, и она вцепилась в край стола. Не выдержав нахлынувших эмоций, выбежала из кабинета, стараясь ни на кого не смотреть. В коридоре вскочили сыновья.
— Мам? Что случилось? Как папа?
Она взглянула на их лица, но слова застряли в горле. Лишь покачала головой и прошла мимо к окну в конце коридора. Прижавшись лбом к холодному стеклу, уставилась на унылый больничный дворик, пытаясь восстановить дыхание.
Сыновья быстро всё поняли сами. Когда снова подошли к ней, выражения их лиц были странными — не потрясёнными, как у неё самой, а скорее смущёнными. А где-то глубоко в глазах пряталась неудержимая весёлость — дикая и нелепая — которую они изо всех сил старались подавить.
— Мам, ты только представь! — прошептал Матвей с трудом сдерживая себя. — Наш папка! Наручники! В шестьдесят семь лет! Вот это номер!
— Матвей, тише будь… — одёрнул его Антон, но уголки его губ тоже предательски подрагивали.
— Да что ты так реагируешь? — уже открыто засмеялся Матвей хриплым голосом. — Видимо, захотелось острых ощущений! Ну если уж умирать — то весело!
— Замолчи… — произнесла Маргарита едва слышно. Он тут же осёкся. Она повернулась к ним лицом: бледным до пепельности.
— По сути твой отец мне изменил… с кем попало… И тебе это кажется забавным? Что он чуть не умер из-за этого?
— Мам… ну это же не измена как таковая… — попытался найти оправдание Антон. — Это ведь просто платная услуга… ну как массаж… только своеобразный… Он же тебя любит! Мы все знаем!
— Любит… — повторила она с такой болью в голосе, что сыновья инстинктивно отступили назад на шаг. — Прекрасная любовь… Даже представить страшно: что у него творится в голове? Сорок семь лет брака… а он…
Она не смогла закончить фразу: комок подступил к горлу и перекрыл дыхание.
— Я поеду домой… — сказала она тихо сыновьям сквозь слёзы. — Оставайтесь здесь сами… сообщайте мне новости… Мне здесь больше делать нечего.
Она отправилась одна поездом домой. Четыре часа смотрела сквозь темное окно вагона на отражение своего лица: усталого, постаревшего и безжизненного.
Дальше всё развивалось словно сцена из дешёвого фильма: состояние Назара стабилизировалось; через неделю его перевели из реанимации; спустя ещё одну – выписали домой. Сыновья по очереди навещали его в больнице и потом привезли обратно домой.
Маргарита за эти три недели ни разу туда не поехала. Она перебралась жить на дачу под Тальным. Осень выдалась тёплой – она осталась там одна с Даной – старой дворнягой – гуляла часами по лесу или просто сидела во дворе молча.
Сыновья приезжали к ней часто – пытались уговорить вернуться или хотя бы простить отца:
— Мам… ну все мужчины такие! – говорил Матвей развалившись на плетёном кресле на веранде. – У нас директору шестьдесят лет – а он с секретаршами мутит! Возраст такой! Кризис!
— Твой отец – это не «все мужчины», – холодно отвечала Маргарита. – Это человек, рядом с которым я прожила почти полвека… И я была уверена: знаю его насквозь…
— Да знала ты его прекрасно! – вступал Антон живо.– Он ведь не пил никогда особо… руки не распускал… Работал честно всю жизнь… Детей поднял… Внукам помогает! Ну оступился один раз!.. Пусть даже странным способом!.. Но ведь жив остался!.. Прости ему…
— Не могу… – спокойно говорила она.– Давайте закроем эту тему навсегда…
Ненависти она уже давно не чувствовала: ненависть требует эмоций… А у неё было другое чувство – полное исчезновение уважения к человеку рядом с ней столько лет.
Будто того Назара больше нет вовсе: был кто-то другой вместо него теперь – жалкий старик с пошлыми фантазиями; тот самый человек рискнул всем ради сомнительного удовольствия: своим здоровьем, семьёй и её доверием… И проиграл…
Мужа выписали из больницы окончательно; сыновья позвонили ей утром:
– После обеда привезём его домой…
Маргарита в тот день специально приехала обратно в город…