Екатерина испытывала не просто стыд — ей стало физически дурно от осознания собственных поступков.
Сделав робкий шаг к Маричке, она с трудом выговорила: — Маричка… Мам… — голос предательски дрогнул. — Простите меня. Я увлеклась, потеряла из виду то, что действительно важно…
Она опустилась на колени перед креслом, в котором устало устроилась пожилая женщина, и прижалась щекой к её рукам. — Простите меня… Я была глупа. Просто очень хотелось почувствовать себя частью этого общества…
Маричка вздрогнула, ощутив горячие слёзы Екатерины на своей ладони. Её сердце, не способное долго держать обиду, дрогнуло. Она медленно опустила руку на голову девушки и начала нежно перебирать её безупречно уложенные волосы.
— Ну что ты, дитя моё… Ведь Рождество же… — прошептала она едва слышно.
Игорь подошёл молча и укрыл обеих тем самым пледом.
Оставшуюся часть вечера гости вели себя на удивление сдержанно и уважительно. Темы о биржевых котировках и модных новинках больше не поднимались. Екатерина так и осталась рядом с Маричкой на диване, плотно укутавшись в подарок так, будто пыталась спрятаться от собственного стыда. Шерсть покалывала кожу на шее, но это ощущение было живым и согревающим.
Когда последний из гостей покинул дом, внутри воцарилось редкое чувство очищения. Екатерина смотрела на свои руки, утопающие в грубой вязке пледа, и понимала: этот «недорогой» подарок оказался самым ценным из всего ей известного. Потому что здесь, среди своих близких, истинная ценность измерялась не деньгами — а прощением.
Настоящая справедливость пришла не тогда, когда Игорь резко остановил гостей словами угрозы. Она наступила в тот момент, когда тепло чужого труда сумело растопить лёд её гордости. Заснув прямо на диване рядом со свекровью, Екатерина впервые за долгое время чувствовала себя не светской дамой из высшего общества — а просто любимой женой сына и дочерью по духу для женщины рядом.